Тусклый свет исходил из шатра набоба, куда, вытянув шеи, пытались заглянуть сидевшие поблизости. Внутри величественного шамианаха, на высоком месте, под яркими лампами, напряжённо сидел Анвар уд-Дин со своими советниками и тремя неуёмными сыновьями. Здесь же присутствовали казизы и мулла Веры, чтобы дать своё суждение по делу, которое им предстояло обсудить.
Мухаммед Али был молчалив, смягчённый на какое-то время покоем, который приносит салат; до молитвы же он был в гневе от оскорбления, когда Анвар уд-Дин использовал подарок английского купца, Стрэтфорда Флинта, удивительный медный прибор для определения квиблы.
— Это пятнает нас! — кричал он, и многие из мудрецов согласно кивали. — Это святотатство — использовать устройство неверных для определения направления на Мекку!
— Сын мой, это — искренний дар, посланный в благодарность за возвращение сына английского купца.
Мухаммед плюнул при упоминании этого имени.
— Это — прибор компас, который направляет большие чёрные суда феринджи через океаны. Если прибор столь точно показывает направление, то почему он не может использоваться для определения квиблы?
— Я требую, чтобы ты собрал суд! — возмущённо сказал Мухаммед. — Это — моё право!
— С какой целью? — невозмутимо спросил Анвар уд-Дин, хотя знал, что это было лишь поводом. — Мы можем обсудить вопрос о квибле между собой.
— Нет, отец. Это необходимо вынести перед всем лагерем. Это... и ещё один вопрос.
Набоб расправил складки своей спадающей мантии, разглядывая Мухаммеда. «Да, ты усмирил свой разум, — обращался он мысленно к нему, — но твоё сердце полно жестокости. Ты не успокоишься, пока не предашь жену публичному позору, а затем и смерти. Не успокоишься, пока не свергнешь меня и не приведёшь этот мир к неправедной войне. К сожалению, я мало что могу сделать, если тебе удастся привлечь на свою сторону духовных лидеров. Когда объединяются, они перевешивают мою власть».
Его глаза внимательно останавливались на каждом из судей, которые были приглашены для рассмотрения вопроса о квибле, но теперь, как требовала традиция, внимательно изучали прошение истца. Оно было всего лишь одно: дело Ясмин, жены Мухаммеда Али Хана, принца Карнатики.
Анвар уд-Дин сидел и думал, глядя на невестку: «Инш Аллах. Ясмин была рождена, чтобы жить, и она истинно жила. Будем благодарны за это и будем молить о ней Бога Небесного, ибо несомненно, если её найдут виновной в нарушении закона зина, никакая сила в мире не сможет предотвратить её смерти».
— Знай, Ясмин-бегума, ты обвиняешься своим мужем, принцем Мухаммедом Али, в непристойном поведении, состоящем в том, что ты открывала себя перед мужчиной без позволения на то мужа. Кроме того, ты обвиняешься в том, что проводила время наедине с этим мужчиной, несмотря на то что он — неверный, и вступила с ним в связь, будучи замужней женщиной. Знай, что тебе необходимо противопоставить обвинению свои оправдания, и, если суд убедится в твоей виновности, нашим долгом будет определение соответствующего наказания. Понимаешь ли ты это?
Ясмин стояла, закутанная в одеяние, подобное сари, мрачного чёрного цвета. Она помнила о кривом кинжале, спрятанном у талии, её единственной поддержке в этот тяжёлый час. Она подняла голову, когда слова обвинителя наполнили мёртвую тишину в шатре Анвара уд-Дина. Сенсационные обвинения, которые Мухаммед выдвинул после молитвы, заставили прийти каждого, кто только мог. В дверях толпились мужчины, которые напирали на стражников; и когда прозвучали слова Мухаммеда, она почти ощутила присутствие множества подслушивающих женщин, прикладывающих ладони к ушам, чтобы расслышать происходящее за занавесью.
— Понимаешь ли ты?
— Да.
— Принц Мухаммед Али Хан будет говорить.
Она смотрела на Мухаммеда, взволнованно произносящего свою обличительную речь, перечисляя даты и места, тайные встречи в Хайдарабаде, всё скрупулёзно записанное и отмеченное шпионами и произносимое обиженным тоном. «Я ранила тебя, — думала Ясмин. — Это — совершенная истина. Я ранила тебя, Мухаммед, потому что гордость — твоя слабость. Во мне не было ненависти к тебе, я лишь всегда жалела тебя. И этим оскорбила больше всего».
Она посмотрела на Анвара уд-Дина, который взглянул на неё в ответ, прежде чем отвернуться. Если он откажется вступиться, у неё не останется надежды.
— Ты не скажешь ничего в свою защиту? — спросил наконец Анвар уд-Дин.
Она сохранила презрительное молчание, будто вопроса не было. Её пальцы потянулись к рукоятке кинжала, спрятанного за поясом.