Вопрос застал Аркали врасплох, создав ощущение нереальности происходящего. Трудно было поверить, что она ведёт такую интимную беседу с женой любовника.
— Да.
Глаза Ясмин сверкнули.
— Действительно? Вы уверены?
— Да. Да, я уверена. — Она замялась, закусив губу. — Я не знала, что это происходит с мужчинами, и очень удивилась.
Ясмин погрузилась в молчание. Она, казалось, прикидывала что-то, и Аркали начала подозревать, что рассказала ей слишком много.
— Это очень хорошо, — вдруг промолвила Ясмин. — Он никогда не был способен произвести ни единой капли для меня.
— Нет? Вы говорите — никогда?
— Никогда, ни единой капли. Хотя, Аллах тому свидетель, он старался как демон.
— Думаете, это было с ним впервые? — спросила Аркали.
— Да. — Взгляд Ясмин уносился куда-то далеко. — Это объясняет его необычный аппетит в последнее время. Вы знаете, даже я не подозревала, насколько глубоко укоренилось в нём влияние Надиры.
— Что вы имеете в виду?
— Это — не простое совпадение, что колдовские чары Надиры-бегумы спали с сына на третий день после её смерти. Он освободился, как только её душа окончательно покинула наш мир.
С этими словами Ясмин извинилась и оставила её, и вскоре после этого главный евнух пришёл с приглашением Аркали к господину.
День за днём Хэйден ожидал возвращения Мохана Даза, чувствуя, что скаут, должно быть, пытается найти способ пробраться обратно в крепость. Он обходил стены, разговаривая с солдатами и сипаями, описывая им седобородого посланца и предупреждая не стрелять в него.
Он пил небольшими глотками светло-коричневый чай в жаркой, звенящей тьме. Ночь давала гарнизону крепости некоторую физическую передышку, но иногда, во время призрачных ночных сполохов, сцены, вырывавшиеся бледным светом из тьмы, представлялись зловещими, усиленные его воображением.
Он наблюдал, как маниакальная фигура била железной лопатой в скальные породы в основании цитадели. Это было место за стенами «госпиталя», где хоронили мёртвых. Хэйден наблюдал, с каким безумным упорством идёт неустанная работа, и зрелище это глубоко трогало его.
Уже третий сержант погиб рядом с Клайвом во время обхода стен. Был ноябрь — третий день по английскому календарю, четырнадцатый — по французскому исчислению, и в юго-западной и северо-западной стенах начали образовываться бреши от обстрела. Восемнадцатифунтовое орудие было разбито прямым попаданием и сброшено с лафета, и Клайв приказал снять его со стены, укрепив им широкий пролом.
Им пришлось узнать, что несёт с собой длительная осада. Сотни людей, убитых во время атаки, лежали неубранные у наружных укреплений. Широкий ров со стоячей водой издавал отвратительный запах. Его зелёная неподвижная поверхность была усеяна раздувшимися плавающими телами.
Жертвы болезни внутри крепости зашивались в простыни и сбрасывались с носилок через северную стену. В течение нескольких дней они лежали среди развалин, словно серые личинки.
«Очень плохая идея, — думал Хэйден, стараясь отвлечься от необходимой жестокости рассуждений. — Мёртвых следовало бы сваливать с подветренной стороны».
Хэйден позволил своему взору унестись к дальнему горизонту, к куполам дворца, где он когда-то был принят Анваром уд-Дином. Разрушение, которое постигло его утраченную столицу, было ужасным. «Какие страдания сопровождают падение империй, — думал он. — Ужасно наблюдать, как обращается в пыль хорошее правление и цивилизация, и трудно не задумываться о последствиях, сопровождающих смерть великих людей. Анвар уд-Дин и Асаф Джах, оба — не важно, были ли они деспотами или мудрыми хранителями мира — теперь являются таким же гниющим мясом, которое окружает эти развалины. Ужасно подумать, что мы все, рано или поздно, отправимся туда же.
Что сталось с низамами и набобами? Что осталось от их провозглашавшейся великой судьбы, да и от самих прорицателей?» В его памяти холодным светом сверкал огромный бриллиант. «Где теперь этот зловещий камень? Отправился на север в Аурангабад с Салават Джангом?
Как долго молодой человек будет владеть им? Как долго сможет устоять, прежде чем камень изменит его и начнёт управлять им?»
Когда он осмотрелся, то увидел людей с лицами, закрытыми как у набожных мусульманских женщин или, пожалуй, как у разбойников с большой дороги. Болезнь насыщала своими парами воздух, поэтому солдаты, охранявшие стены, должны были обвязывать лица тканью, пропитанной уксусом, закрывающей носы и рты и задерживающей болезнетворные миазмы.