Она отпрянула, сердце колотилось в такт далекому стуку дятла. Всего месяц назад пропала Лукерья, дочь мельника. Старухи шептались, что та сама бросилась в пасть леса, умоляя духа забрать ее вместо больного брата.
— Карачун не торгуется, — качала головой мать Томиллы, растирая в ступе сушеную полынь. — Он берет тех, чья кровь пахнет отчаянием. Как мед для голодного зверя.
Солнце, пробивавшееся сквозь чащу янтарными лучами, вдруг померкло. Томилла подняла голову — туча, черная и плотная, как смола, ползла по небу, обтекая верхушки елей. Она потрогала амулет на шее — высушенный корень мандрагоры в кожаном мешочке. «Защита от злых духов», — бормотала знахарка, вручая его. Теперь оберег жгло грудь, будто внутри тлел уголек.
Лес зашевелился.
Сначала она приняла это за игру света — тени скользили меж стволов, переливаясь синевой зимнего рассвета. Но потом ветви затрепетали без ветра, сбрасывая хвою ей за воротник. Воздух наполнился шепотом, похожим на скрип старых половиц:
— Ты... пришла...
Томилла резко обернулась. Между двух осин, словно меж бледных ног гиганта, колыхался туман. В его молочной пелене мелькнуло движение — гибкий силуэт, слишком изящный для зверя. Глаза, вспыхнувшие синевой незамерзающих озер, в которых тонут звезды.
— Кто здесь? — крикнула она, сжимая нож для сбора кореньев. Голос сорвался в фальцет.
В ответ засмеялись. Или это застонали деревья, сплетаясь ветвями в арку над ее головой? Туман сгустился, обвивая лодыжки холодными кольцами. Томилла шагнула назад, наступая на что-то хрупкое. Рассыпавшиеся кости? Нет, просто сухие стебли белены.
Но страх уже пустил корни. Она вспомнила, как отец нашел тело дровосека у опушки: кожу покрывали инеем даже в июльский зной, а во рту цвел морозник.
— Карачун оставляет метки, — бормотал староста, осеняя себя крестным знамением. — Чтобы мы не забывали, чья это земля.
Сердце выпрыгивало из груди, когда она побежала. Корзина била по бедрам, рассыпая заветные травы. В ушах звенело — то ли от адреналина, то ли от того самого шепота, что теперь звучал со всех сторон:
— Беги... Беги, маленькая жертва...
Томилла споткнулась о корень, вывороченный из земли, и рухнула в подушку из папоротников. Листья облепили лицо, пахнущие медвяной гнилью. Она зажмурилась, ожидая ледяных когтей на шее, но...
Тишина.
Даже дятел замолчал.
Она приподнялась на локтях, сбрасывая с ресниц капли росы. Туман рассеялся, открывая поляну, залитую косыми лучами. Посреди, будто в чаше из света, рос куст серебристого шалфея. Его листья переливались, как чешуя мифического змея.
— Сердце леса, — прошептала Томилла.
Бабушка предупреждала: такие места охраняются. Но разве могла она уйти теперь, когда деревня задыхалась в лихорадочном бреду?
Пальцы дрожали, срезая стебли. Сок пачкал руки, липкий и холодный, будто слезы. Она ждала, что земля разверзнется, что из-под корней выползут костяные пальцы. Но ничего. Только ветер гладил волосы, запутывая пряди в невидимых пальцах.
Тень скользнула по поляне.
Томилла застыла, нож занесенный над очередным побегом. В груди заныло — то ли от усталости, то ли от внезапной, необъяснимой тоски. Как будто кто-то смотрел на нее из глубины веков. Смотрел и помнил то, чего не могла помнить она сама.
«Хватит, — тряхнула головой, набивая корзину. — Призраки существуют лишь в больном воображении».
Но когда она пошла обратно, тропа оказалась перекрыта. Два дуба, прежде стоявшие в стороне, теперь сомкнули стволы, словно ворота. На коре алели свежие царапины — длинные, параллельные, как следы когтей.
Томилла прижала ладонь к дереву. Древесина пульсировала теплом, будто живая плоть.
— Останься... — прошептал лес. Или это был голос в ее голове?
Солнце коснулось горизонта, окрасив небо в цвет запекшейся крови. Холодок пополз по спине — не внешний, а изнутри, будто в жилах заструился лед.
Именно тогда она услышала пение.
Низкое, мужское, без слов. Мелодия вилась между деревьями, касаясь щек, как пальцы любовника. Томилла прижала кулаки к ушам, но звук проникал сквозь кости, заставляя вибрировать ребра.
Она побежала напролом, раздирая руки о колючий ежевичник. Ветки хлестали по лицу, оставляя соленые полосы от царапин. Корзина оборвалась, рассыпая драгоценный шалфей.
Томилла упала на колени, смеясь сквозь слёзы. Пальцы впились в холодную землю, словно пытаясь ухватиться за реальность. «Просто галлюцинации», — шептала она, глядя, как последние лучи солнца золотят её дрожащие руки.