Но когда она поднялась, на запястье блеснул синий узор — морозный вихрь, словно выжженный изнутри. Кожа под ним горела, будто её коснулся раскалённый металл.
Она провела по метке пальцем — и лес взвыл.
Деревья сомкнулись за её спиной, перекрывая тропу. Ветви захлопали, как крылья гигантской птицы, а туман, густой и едкий, пополз из-под корней. Томилла бросилась вперёд, но земля ушла из-под ног. Корни обвили лодыжки, тянущие её назад, в чащу.
— Нет, нет, НЕТ! — она царапала почву, вырывая клочья мха.
Метка пульсировала в такт ударам сердца, и с каждым толчком в висках нарастал чужой голос:
— Маленькая лгунья... Ты думала, я отпущу своё?
Из тумана вытянулась рука — бледная, с узорами, словно морозные трещины на стекле. Холодные пальцы впились ей в плечо.
Глава 2 Жертва
Боль пронзила тело, когда Карачун прижал её к себе. Его дыхание обожгло шею — ледяное, с примесью дыма.
— Ты уже отметена, — прошипел он, и туман сомкнулся вокруг них, как саван.
Туман впился в кожу ледяными иглами, когда Карачун поволок её сквозь чащу. Карачун нёс её, как ветер несёт опавший лист — без усилий, без жалости.
Его пальцы, сжимавшие её горло, не оставляли синяков — только мурашки, бегущие вниз по спине, будто по ней струился расплавленный воск.
Томилла билась в его хватке, но метка на запястье светилась ядовито-синим, парализуя волю. Она пыталась кричать, но звук застревал в груди, превращаясь в хриплый стон.
— Ты звала меня каждый раз, когда рвала мой шалфей, — его губы скользнули по её уху. — Каждым вздохом, каждой каплей пота...
Лес вокруг них дышал в унисон его словам. Стволы деревьев склонились в неестественных позах, словно замершие в танце великаны, а корни, черные и блестящие, как мокрая кожа, извивались под ногами, подталкивая её вперед.
Он не спешил. Его шаги были бесшумны, но земля дрожала под ними, выпуская из трещин пар с запахом гниющей мяты. Томилла метнула взгляд вверх, пытаясь разглядеть лицо похитителя, но увидела лишь очертания — высокий силуэт, окутанный дымкой, словно луна, проглоченная тучей. Только глаза горели. Синевой глубокого льда, в котором тонут корабли.
— Ты… дышишь слишком громко, — его голос прозвучал где-то у самого виска, хотя губы не шевелились. Слова обволакивали, как лианы, проникая под кожу. — Тише. Лес слушает.
Они спустились в овраг, где воздух стал густым, словно сироп. Корни сомкнулись над головой, образовав свод, испещренный бирюзовыми прожилками — будто вены, наполненные светлячками.
Томилла почувствовала, как её тело прижало к чему-то упругому и влажному. Лишайник? Нет… Это были переплетенные стебли плюща, пульсирующие в такт её сердцу.
Карачун отпустил её горло, позволив упасть на «пол» — плотный ковер из мха, теплый и живой. Он дышал, поднимаясь и опускаясь, как грудь спящего зверя. Томилла отползла, цепляясь за скользкие побеги, но корни мгновенно оплели её лодыжки, удерживая на месте.
— Куда? — он рассмеялся, и звук напомнил треск ломающихся веток. — Ты уже в моих венах.
Теперь она видела его.
Карачун стоял, прислонившись к стволу, наполовину скрытый тенью. Его тело — гибкое, как молодая ива, — было покрыто узорами, словно кора: черные завитки на бледной коже, мерцающие, как звёздная пыль. Волосы, цвета пепла после пожара, ниспадали до пояса, смешиваясь с туманом.
Но больше всего пугали глаза.
Нечеловечески большие, с вертикальными зрачками, как у рыси. В них отражалась она сама — перепачканная землёй, с распущенными волосами, в разорванном платье.
— Зачем?.. — выдавила Томилла, сжимая комок мха в кулаке.
Он наклонился, и она вдруг почувствовала его запах — снег, растоптанный копытами оленя, и горечь полыни. Холодные пальцы скользнули по её щеке к шее, остановившись над бешено стучащей веной.
— Ты не спросила, что это за место, — прошептал он, игнорируя вопрос.
Его ноготь, острый и синеватый, провёл по её ключице, оставляя тонкую розовую полосу. Боль смешалась с щекоткой, заставив её сглотнуть.
— Это Сердце. Здесь всё, что я поглотил.
Он махнул рукой, и стены логова затрепетали. Из темноты выплыли силуэты: обрывки одежд, висящие на ветвях, как паутина; черепа животных, увитые фиалками; зеркала из чёрного льда, в которых двигались тени.
В углу, на каменном выступе, лежала кукла с вышитыми глазами — точь-в-точь как у Лукерьи, пропавшей дочери мельника.
— Ты коллекционируешь… мёртвых? — голос Томиллы дрогнул.
Карачун ухмыльнулся, обнажив клыки, слишком длинные для человека.
— Мёртвые скучны. Я коллекционирую страх. — Он поймал прядь её волос, намотал на палец и потянул, заставив вскрикнуть. — Твой пахнет… интригующе. Сладкий, как забродивший мёд. С нотами ярости.