Его рука скользнула ниже, к разрезу платья. Томилла зажмурилась, ожидая боли, но вместо этого почувствовала, как ткань расползается сама собой — будто её перегрызли невидимые жуки. Холодный воздух коснулся обнажённых бёдер.
— Не бойся, — он прошептал, и его губы почти касались её уха. — Я не испорчу тебя. Ты будешь платить за каждый мой потерянный век… но не кровью.
Его ладонь легла на её живот, и Томилла ахнула. Не от боли. От странного тепла, проникающего сквозь кожу, будто кто-то вливал в неё вино. Карачун замер, его зрачки сузились в нити.
— Интересно… — он провёл языком по её плечу, и она вздрогнула, чувствуя, как мурашки бегут к пояснице. — Ты дрожишь. Но не от ужаса.
Корни внезапно отпустили её ноги, только чтобы обвить бёдра, приподнимая Томиллу в воздух. Мох под ней превратился в подушку из лепестков пиона, шипящих под весом тела. Карачун отступил на шаг, разглядывая её, как художник холст.
— Знаешь, как я выбираю жертв? — Он снял с ветви чёрную орхидею, её лепестки блестели, как мокрый шёлк. — Они сами зовут меня. Страхом. Желанием. Болью. — Цветок коснулся её груди, и Томилла вскрикнула — лепестки были острее ножей. Тонкая царапина выступила каплей рубина. — Ты звала громче всех.
Он наклонился, слизнув кровь с её кожи. Его язык обжёг, как спирт.
— И теперь, — прошептал Карачун, прижимаясь губами к ране, — ты будешь гореть в моих снах. Пока не станешь частью этого леса. Пока не зацветёшь для меня.
Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки цвета бузины, но Томилла не смогла подавить стон. Боль переходила в жар, пульсирующий внизу живота. Она ненавидела себя за это — за предательское тело, отвечающее на прикосновения монстра.
Карачун засмеялся, уловив её дрожь.
— О, ты уже начинаешь понимать… — Он оторвался от неё, исчезая в тени, как дым. — Это только начало, меченая.
Его последние слова повисли в воздухе, смешавшись с шелестом листьев. Корни медленно опустили Томиллу на мох, но теперь он ощущался иначе — мягкий, тёплый, обволакивающий, как объятия. Она лежала, глядя в чёрное «небо» из сплетённых ветвей, и чувствовала, как царапина на груди пульсирует в такт чужому сердцу.
Где-то вдалеке завыл ветер, и ей показалось, что в нём слышится её имя.
Глава 3 Игры с болью
Время в логове Карачуна текло как смола — густое, липкое, сотканное из полумрака и стонов. Томилла уже не помнила, сколько прошло дней. Сутки мерялись ритмом его прикосновений: ледяные пальцы, выжигающие узоры на коже, паузы между болью, когда он исчезал, оставляя её дрожать на мху, и возвращался с новыми способами заставить её кричать.
Сегодня он начал со снов.
Он разбудил её, вонзив в виски холодные иглы. Томилла вскрикнула, пытаясь отползти, но корни уже держали её запястья над головой, обнажая тело, испещрённое сине-лиловыми отметинами.
— Ты слишком громко дышишь во сне, — прошипел Карачун, скользя вдоль неё, как тень. Его волосы пахли дымом костра, на котором сжигают грехи. — Позволила себе… мечтать?
Он щёлкнул пальцами, и мир перевернулся.
Она стояла на краю обрыва, ветер рвал платье в клочья. Внизу бушевало море, волны бились о скалы, высекая искры. За спиной — жар, исходящий от его груди. Его руки обвили её талию, острые ногти впились в живот.
— Прыгай, — шепнул он губами в её шею.
— Нет… — Томилла попыталась вырваться, но в сновидении её тело было тяжёлым, как свинец.
— Ты же хотела свободы. — Его язык облизнул мочку уха, и колени подкосились. — Лети.
Он толкнул её вперёд. Падение длилось вечность. Воздух свистел в ушах, солёные брызги резали лицо. Она вскрикнула, готовясь к удару…
И проснулась. Настоящая боль ворвалась в сознание — он кусал её плечо, клыки пронзали кожу ровно настолько, чтобы кровь выступила рубиновыми каплями, но не хлынула потоком.
— Недотрога, — проворчал он, слизывая алое с её ключицы. — Даже в страхе ты прячешь наслаждение.
Томилла выгнулась, пытаясь вырваться, но корни туже стянули запястья. Его рука скользнула между её бёдер, холодные пальцы впились в нежную кожу.
— Вот он… — прошептал он, вдыхая её запах. — Страх с примесью стыда. Аромат спелой ежевики перед грозой.
Он прижался губами к внутренней стороне бедра, и она застонала — не от боли. Лёд его прикосновений таял, превращаясь в огонь, который разлился по венам, как горячий эль. Карачун замер, его дыхание участилось.