— Ненавижу тебя, — выдохнула Томилла, чувствуя, как предательское тепло пульсирует внизу живота.
— Лжешь, — он ухмыльнулся, и его зубы блеснули в полумраке. — Ты ненавидишь то, что я пробуждаю в тебе самой.
Его язык провёл по чувствительной коже, и она вскрикнула, корчась в противоречивых ощущениях: ледяной ожог смешивался с волнами тепла, боль перетекала в невыносимое напряжение. Он играл с ней, как кошка с мышью — то отступая, то возвращаясь, пока её тело не задрожало в мучительном предвкушении.
— Молись, — приказал он внезапно, отстраняясь.
— Кому? — прошипела она, ненавидя дрожь в голосе.
— Мне.
Он щёлкнул пальцами, и корни перевернули её, прижав лицом к мху. Томилла едва успела вдохнуть — его ладонь опустилась на поясницу, холод пронзил тело, будто лезвие. Она вскрикнула, но крик превратился в стон, когда его пальцы впились в бёдра, раздвигая их.
— Посмотри, как ты горишь, — он провёл ногтем по её позвоночнику, и на коже выступили капли крови, тут же застывшие инеем. — Даже лёд плавится в твоём пламени.
Его касания стали грубее. Ледяные ожоги сменялись шквалом щипков, укусов, царапин. Томилла кусала губу до крови, отказывая ему в криках, но тело предавало её снова и снова — мурашки бежали по коже, живот сводило от спазмов, грудь тяжелела, будто наполняясь расплавленным свинцом.
— Проси, — прошептал он, внезапно оказавшись вплотную. Его дыхание смешалось с её. — Проси, чтобы я остановился.
Она молчала, глотая слёзы. Его рука сжала её горло, перекрывая воздух. Зрачки расширились, вбирая весь свет логова.
— Проси! — рык его голоса заставил задрожать стены.
— Убей… — выдохнула она, чувствуя, как метка на запястье пульсирует в такт его ярости. — Убей меня, если можешь!
Карачун замер. Впервые за всё время на его лице мелькнуло что-то, кроме сардонической усмешки. Он отпрянул, будто обжёгшись, и исчез в вихре тумана.
Томилла рухнула на мох, дрожа всем телом. Корни ослабили хватку, но не отпустили. Где-то вдалеке завыл ветер, и ей показалось, что в нём звучит её имя — растянутое, искажённое болью.
Она провела рукой по животу, где его прикосновения всё ещё горели. Метка ответила волной тепла, и Томилла с ужасом осознала — часть её жаждет, чтобы он вернулся.
Ночью он пришёл снова. Без слов, без прикосновений. Сел у её ног, уставившись на светлячков в корнях. Томилла притворилась спящей, наблюдая сквозь ресницы.
— Ты портишь игру, — внезапно сказал он. Его голос звучал глухо, будто из-под земли. — Смерть — это скучно. А ты… ты должна гореть.
Он обернулся, и в его глазах плескалась буря — чёрные вихри с проблесками синего.
— Завтра, — пообещал он, касаясь её щеки. Палец дрожал. — Завтра я научу тебя бояться по-настоящему.
Когда он исчез, Томилла обнаружила на груди цветок — чёрную орхидею с лепестками, острыми как бритвы. Она сжала его в кулаке, ощущая, как шипы впиваются в ладонь. Боль была сладкой.
А внизу живота, там, где он оставил следы, всё ещё тлел огонь.
Глава 4 Печать судьбы
Логово Карачуна дышало сегодня иначе. Воздух был густым, как забродивший сок, а светлячки в корнях мигали тревожно, будто предупреждая о буре.
Томиллу разбудил стон — низкий, животный, исходящий откуда-то из стен. Она попыталась подняться, но корни впились в её лодыжки, приковав к ложу из мха. На запястье пылала метка, ритмично пульсируя в такт чужому сердцу.
Он появился беззвучно, как всегда. Но сегодня в его глазах бушевала не ярость, а что-то иное — лихорадочный блеск, словно он горел изнутри. Его пальцы, обычно ледяные, дымились, оставляя на коже Томиллы следы, похожие на пепел.
— Время платить долги, — прошипел Карачун, срывая с неё остатки платья.
Ткань рассыпалась, будто её пережевали тени.
Он щёлкнул пальцами, и корни подняли её тело вертикально, раскинув руки в стороны. Мох под ногами расступился, обнажив каменный алтарь, испещрённый рунами. Томилла почувствовала, как её кровь застывает в жилах — это был не просто ритуал. Это было святотатство.
— Нет! — вырвалось у неё, когда он провёл ногтем по её груди, вычерчивая символ. Боль смешалась с жаром, заставив её выгнуться.
— Ты думала, я позволю тебе уйти? — Его голос дрожал, как натянутая тетива. — Ты принадлежишь мне.
Логово Карачуна погрузилось в зловещую тишину. Даже светлячки в корнях замерли, будто лес затаил дыхание.
Он стоял спиной, разглядывая стену, где корни сплелись в подобие алтаря. На нём лежали кости, обвитые шипами, и нож с рукоятью из оленьего рога.