— Сегодня, — произнёс Карачун, не оборачиваясь, — я вырву из тебя страх. До последней капли.
Томилла дёрнула запястьями, но корни стянули их ещё туже. Метка на её коже горела, как раскалённая проволока.
— Зачем? — прошептала она, наблюдая, как он проводит пальцем по лезвию.
Из пореза сочилась смола, а не кровь.
— Ты слишком живуча для обычной жертвы. — Он наконец повернулся. Его глаза были пустыми, как проруби в январе. — Но если я выжгу твою душу, лес примет её как дань… и перестанет бунтовать.
Он махнул рукой, и корни перебросили её на алтарь. Камень обжёг голую спину. Томилла закусила губу, чтобы не вскрикнуть.
— Борись, — прошипел он, наклоняясь так близко, что его волосы коснулись её груди. — Чем громче кричишь, тем слаще дым.
Нож скользнул по её ребру, чертя ритуальные знаки. Боль была острой, ясной, но странно… отстранённой, будто кто-то другой кричал её голосом. Из порезов сочился не кровь, а золотистый свет.
— Что?.. — Карачун отпрянул, будто обжёгся. Его пальцы задрожали.
Свет сгущался, образуя узор на её животе — сплетение ветвей и звёзд. Знак пульсировал, синхронизируясь с меткой на запястье. Воздух наполнился гулом, как будто лес застонал.
— Нет. — Он вонзил нож ей в плечо, но лезвие рассыпалось инеем. — Это не может быть…
Томилла почувствовала, как её тело вспыхивает изнутри. Корни, державшие её, зацвели белыми розами. Алтарь треснул, и из разлома вырвался вихрь осенних листьев.
— Суженая, — прошептал Карачун, и в его голосе впервые прозвучал страх.
Она поднялась, не в силах управлять собой. Золотые нити света оплели её тело, сбрасывая оковы. Её ладонь сама потянулась к его груди.
— Не смей! — Он схватил её за руку, но там, где их кожа соприкоснулась, проступил такой же символ — ветви, обвивающие сердце.
Логово рушилось. Стены корчей трещали, светлячки падали мёртвыми искрами. Карачун, стиснув зубы, прижал её к остаткам алтаря.
— Ты… ты украла это у меня! — Его голос звенел яростью и болью. — Тысячи лет я ждал её! Ту, что сломала меня! И теперь… теперь это ты?
Он впился губами в её шею, но поцелуй стал пыткой. Холод сменился огнём — их тела слились в спирали света и теней. Томилла вскрикнула, чувствуя, как символы на их коже горят, сплетая их души.
— Ненавижу, — рычал он, входя в неё с жестокостью, от которой трещали остатки логова. — Ненавижу, что ты заставила меня чувствовать!
Но чем яростнее он двигался, тем ярче сияли знаки. Каждое прикосновение оставляло не синяки, а цветы. Каждая слеза, упавшая с его ресниц, превращалась в жемчужину.
Когда волна накрыла их, лес взорвался светом. Томилла увидела его память: юношу у костра, давшего клятву духу леса ради спасения возлюбленной… которая предала его, бросив в петлю из тех же корней.
Он рухнул на неё, дрожа. Символ на его груди медленно гасил свечение.
— Ты… её отражение, — прошипел он. — Её искупление. Моя пытка.
Томилла коснулась его лица. Кожа под пальцами была теплее, чем когда-либо.
— Или шанс? — прошептала она.
Он отшвырнул её, исчезнув в вихре листьев. Но символы на их телах продолжали пульсировать.
Глава 5 Ненависть через плоть
Томилла проснулась от того, что её тело горело. Символ суженой на животе пульсировал, выжигая изнутри, будто под кожей копошились раскалённые муравьи. Она попыталась сдержать стон, но лес уже знал её слабости. Корни, оплетавшие разрушенное логово, сжали её запястья, пригвоздив к холодному камню.
Он стоял в двух шагах, разглядывая её, как паук дрожащую в паутине муху. Его пальцы нервно перебирали лезвие из чёрного льда — новое, взамен рассыпавшегося в ритуале.
— Ты всё ещё дышишь, — произнёс Карачун, и в его голосе звенело раздражение. — Лес жаждет твоей смерти, но я… я хочу слышать, как трескаются твои кости.
Томилла закрыла глаза, стараясь не видеть его. Но запах — снег и пепел — проникал даже сквозь веки.
— Убей же, — прошептала она, и это была не просьба, а вызов.
Он рассмеялся. Холодное лезвие коснулось её щеки, оставляя тонкий порез.
— Слишком легко. Ты пока еще не заслужила.
Его рука резко рванула её за волосы, заставляя встать на колени. Томилла вскрикнула — символ суженой отозвался волной жара, смешав боль с тошнотой.
— Смотри, — он прижал её лицо к трещине в полу, откуда сочился чёрный дым. — Лес гниёт из-за тебя. Ты — язва, которую я не могу вырезать.