Она зажмурилась, вспоминая ту ночь — пьяный запах смолы, его руку, сжимавшую её горло, и… слезу. Одну-единственную, упавшую с его ресниц на камень, когда он, обессилев, уснул. Камень, который к утру покрылся инеем, не таявшим даже под солнцем.
«Слеза духа — ключ от его тюрьмы», — шептали в деревне старухи, когда Томилла, ещё ребёнком, приносила им травы. Тогда она думала, это просто сказка. Теперь же, глядя на шрам от его ножа на бедре, поняла: в каждой легенде есть зёрна правды.
Он вернулся на рассвете, пахнущий кровью и дымом. Томилла притворилась спящей, наблюдая сквозь ресницы, как он швыряет в угол тушу кабана — очередную «жертву» для успокоения леса. Его движения были резкими, угловатыми, будто марионетки на обрывках нитей. Символ на его груди мерцал тускло, как гнилушка.
— Вставай, — пнул её сапогом. — Лес требует очищения.
Томилла поднялась, пряча дрожь в руках. Сегодня он вёл её не к алтарю, а к Чёрному Ручью — месту, где вода бурлила, как кипящее масло, а на берегу лежали камни, усыпанные костями.
— Мой, — он толкнул её к воде. Пальцы впились в её волосы, пригибая к чёрной глади. — Твоя кровь осквернила землю. Омойся.
Томилла замерла, глядя на своё отражение. Лицо, исхудавшее за недели плена. Глаза с лихорадочным блеском. И… движение за спиной. Он повернулся, услышав шорох в кустах.
В этот миг она увидела. На камне у его ног — капля. Прозрачная, с сизым отливом.
Слеза.
Сердце забилось чаще. Карачун, отвлёкшийся на шум, не заметил, как Томилла прижала ладонь к мокрому камню. Холод пронзил кожу, и символ суженой дрогнул — впервые боль сменилась лёгким покалыванием.
Он заставил её провести в воде три часа. Чёрная жижа обжигала ноги, оставляя красные полосы. Но Томилла почти не чувствовала боли — в кулаке, прижатом к груди, она сжимала осколок камня, пропитанный слезой.
— Ты сегодня тиха, — он присел на корточки, наблюдая, как она дрожит на ветру. — Сломалась наконец?
Томилла не ответила. В ушах звенело от напряжения — каждую ночь, пока он спал, она откалывала кусочки от плачущих камней. Прятала их в щели между корнями. Ждала, пока соберёт достаточно.
— Завтра, — он провёл ногтем по её щеке, оставляя кровавую полосу, — начнём с твоих пальцев. По одному.
Когда он ушёл, Томилла разжала ладонь. Кристаллы инея, выросшие на осколке, мерцали в лунном свете.
План созрел на третий день. Она украдкой растирала слезные камни в порошок, смешивая с собственной кровью — единственной жидкостью, которую могла добыть. Символ суженой бунтовал, посылая волны тошноты, но Томилла терпела. Каждый раз, когда он пытался её тронуть, пудра на коже заставляла его дёргаться, будто от удара током.
— Что ты сделала? — он в ярости швырнул её на землю после очередной неудачной попытки прикоснуться.
— Ничего, — солгала она, пряча окровавленные пальцы за спину. — Может, лес наконец отвергает тебя?
Его удар отправил её в темноту. Но когда очнулась, на губах дрожала улыбка — он боялся.
Ночь побега пахла грозой. Карачун спал, пригвождённый к земле костяными шипами — ритуал «успокоения» леса, как он называл это. Томилла, притворившись покорной, весь день лила пудру из слезных камней в его кубок с дождевой водой.
Теперь он лежал на боку, дёргаясь в кошмаре. Символ на его груди вспыхивал алым, будто предупреждая об опасности.
Томилла подползла к груде камней у входа. Её «клад» — двадцать три осколка, каждый с каплей его боли. Она раздавила их обнажёнными пятками, шепча проклятия, выученные у деревенской знахарки:
— Что порождено страданием, пусть страданием и умрёт…
Ледяная крошка впилась в раны на ногах. Символ суженой взвыл, выжигая плоть, но Томилла стиснула зубы. Когда последний камень рассыпался, воздух дрогнул. Стена из корней перед ней покрылась инеем, затем с треском распалась.
Она побежала. Без оглядки, спотыкаясь о хватающие за лодыжки побеги. Лес ревел, метая шипы и клубы ядовитого тумана, но там, где её босые ступни касались земли, расцветали ледяные цветы. Слезы Карачуна, смешанные с её кровью, выжигали тропу.
Она упала у края леса, когда первые лучи солнца тронули верхушки сосен. Тело обгорело от внутреннего огня — порошок слез пожирал её изнутри, платя за свободу. Томилла выползла на просёлочную дорогу, обернувшись к чащобе.
— Я ненавижу тебя! — прохрипела, выплёвывая кровавую слюну. — Сгнивай в своём проклятом лесу!
Ветер донёс ответ — смех, горький и усталый. Но преследовать её не стал.
Когда деревня показалась вдали, Томилла в последний раз взглянула на метку суженой. Синий символ поблёк, но не исчез.