В зеркале её тело было покрыто следами. Отпечатки пальцев на бёдрах. Кровоподтёки на груди. И метка суженой, светящаяся ядовито-синим.
— Довольно, — прошептала она, хватая нож для трав. Лезвие дрожало у запястья. — Довольно!
Но символ вспыхнул, и нож выпал из рук. Тело отказалось повиноваться.
Где-то за окном завыл ветер. Она узнала этот звук — смех Карачуна.
На рассвете пропала ещё одна жертва. Девушка, вышедшая за ягодами. Нашли только платок — обёрнутый корнями и покрытый инеем.
Томилла стояла на краю леса, сжимая в руках свёрток с лечебными травами. Селяне смотрели на неё со страхом и ненавистью.
— Это из-за тебя, — бросила жена кузнеца, швыряя камень. — Уйди. Или он заберёт всех!
Кровь текла из пореза на виске, но Томилла не чувствовала боли. Только жгучую пульсацию метки.
— Хорошо, — сказала она, поворачиваясь к лесу. — Я уйду.
Ночью, когда селяне заперлись в домах, она развела костёр на границе леса. Пламя лизало ветви берёз, но не смело переступить черту.
— Я здесь! — крикнула Томилла, разрывая ворот рубахи. Метка сияла, как маяк. — Приди и возьми меня!
Ветер принёс запах снега и полыни. Тени зашевелились.
Но он не пришёл.
Вместо этого из леса выползла лань — белая, с глазами цвета зимнего неба. На шее у неё висел ошейник из шипов. Животное подошло, положив морду ей на колени.
Томилла коснулась ошейника. Шипы впились в палец, и капля крови упала на снег. Лань вздрогнула, а в месте метки суженой пробежала судорога.
— Неужели… — она обняла шею животного, чувствуя холод его шкуры. — Это тоже часть тебя?
Лес молчал. Но где-то в глубине, за стеной деревьев, зазвенел колокольчик. Зовущий. Манящий.
Томилла погасила костёр и шагнула назад.
Глава 8 Выход за пределы
Дождь стучал по ставням, выбивая ритм её тревоги. Томилла прижала ладонь к метке суженой — та пульсировала, словно под кожей билось второе сердце.
С тех пор как вернулась из леса, окна её хижины покрывались инеем даже в зной, а в углах вились клубы тумана, пахнущие хвоей и горечью полыни.
Она потянулась за кружкой чая, когда услышала скрип половиц. Не свойственный шагам матери. Медленный, влажный, будто кто-то шёл босиком по мокрым листьям.
— Зря сменила замóк, — раздался голос за спиной.
Кружка разбилась о пол. Томилла медленно обернулась.
Карачун стоял в углу, прислонившись к стене. Его пальцы впились в деревянные панели, оставляя синие прожилки инея. Одежда — чёрные лохмотья из коры и мха — струилась по телу, как живая. Но больше всего пугали глаза — теперь полностью человеческие, карие, с золотистыми искорками.
— Ты… здесь? Ты не можешь… — Томилла отступила к печи, хватая кочергу.
— Не могу? — Он усмехнулся, и в углах губ заплескалась тень. — Лес — это я. Где растёт хотя бы один корень, там моя кровь.
Туман сгустился, обвивая её лодыжки. Томилла взмахнула кочергой, но железо прошло сквозь него, как сквозь дым.
— Что ты сделал с мальчиком? С девушкой? — выдохнула она, чувствуя, как метка жжёт рёбра.
— Подарки, — он щёлкнул пальцами. На столе материализовалась детская кукла — та самая, что принадлежала дочери мельника. Её платье было покрыто инеем. — Напоминания. Чтобы ты не забывала, кто твой господин.
Томилла швырнула кочергу. На этот раз он не исчез. Металл ударил его в плечо, оставив вмятину, из которой сочилась смола вместо крови.
— Злишься? — он шагнул вперёд, и пол под ним покрылся трещинами. — Хочешь ударить ещё?
Его ладонь схватила её запястье. Томилла ожидала боли, но его пальцы дрожали. Холодный туман обволок их, превращая комнату в ледяной грот.
— Зачем ты здесь? — прошептала она, пытаясь вырваться.
— Ты звала. — Он прижал её руку к своей груди. Под тонкой кожей пульсировал символ суженой, зеркальный её. — Каждой каплей крови. Каждым криком во сне.
Его губы коснулись её шеи. Не укус — почти поцелуй. Томилла замерла, чувствуя, как тело предательски откликается. Грудь потяжелела, между ног заныло.
— Ненавижу тебя, — выдохнула она, но бёдра сами прижались к его.
— Знаю, — он провёл языком по её ключице, и метка вспыхнула синим пламенем. — Поэтому это будет так сладко.
Его рука рванула пояс юбки. Ткань рассыпалась инеем. Томилла вскрикнула, но крик превратился в стон, когда его пальцы впились в её бёдра. Холод жёг, но внутри всё горело.
— Смотри, — он заставил её обернуться к зеркалу. Их отражения сливались в танце света и тени. — Даже здесь, в твоём жалком мирке, ты принадлежишь мне.