Он вошёл в неё резко, без предупреждения. Томилла вскрикнула, впиваясь ногтями в стол. Зеркало треснуло, но её тело, преданное магией символа, приняло его полностью.
— Чувствуешь? — он дышал ей в ухо, ритм движений сбивчивый, почти нервный. — Даже ненавидя, ты не можешь жить без этого.
Она пыталась молчать, но с каждым толчком волна наслаждения накатывала выше. Метка пульсировала, связывая их в единый клубок боли и желания. Когда он впился зубами в её плечо, Томилла кончила с рёвом, разбив кулаком стекло зеркала.
Карачун отступил, держась за стену. Его тело мерцало, как мираж.
— Ты… слабее здесь, — поняла она, видя, как смола сочится из новых ран.
— Умна, — он усмехнулся, вытирая губы. — Да, слабее. Но недостаточно для того, чтобы быть слабым.
Он исчез, оставив после себя лишь иней на полу и запах горелой хвои. На столе лежала ветка чертополоха — её цветы были вырезаны изо льда.
Томилла опустилась на колени, дрожа. Между ног струилась кровь, смешанная с его смолой. Метка суженой светилась тускло, будто дразня.
За окном завыл ветер. Теперь в нём слышалось не одно, а множество голосов. Лес звал. Но не её.
Он звал домой.
Глава 9 Первая капля сомнения
Туша оленя рухнула на порог с глухим стуком, забрызгав стены хижины тёмной кровью. Томилла вздрогнула, отпрянув от котла с кипящим кореньями. Карачун стоял в дверном проёме, за спиной у него клубился туман, а в руках дымился кусок ещё тёплой копченой оленины — деликатес, который селяне берегли для праздников.
— Ешь, — бросил он, швырнув мясо на стол. Глаза избегали её взгляда. — Ты стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Мне не интересно иметь труп.
Томилла сжала нож крепче. Метка суженой на животе заныла, будто предупреждая: не провоцируй. Но неделя полуголодного существования взяла своё — пальцы сами потянулись к еде.
— Отравлено? — спросила она, разрывая мясо зубами.
Он фыркнул, скрестив руки. Иней на его плечах таял, капая на пол.
— Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже гнила в болоте.
Он повернулся уходить, но Томилла вдруг закашлялась — пережёванный кусок застрял в горле. Карачун замер, затем резко рванул её за волосы, прижав к стене.
— Глупая тварь, — прошипел он, впиваясь пальцами в её челюсть. — Даже есть не умеешь без меня?
Его ладонь ударила по спине. Томилла выплюнула мясо, но вместо гнева ощутила… тепло. Символ суженой пульсировал, направляя по жилам волну странного облегчения.
— Зачем? — хрипло спросила она, когда кашель стих.
Он отшвырнул её, как надоевшую игрушку.
— Я не позволю тебе умереть от собственной глупости. Только от моих рук.
Ночью он вернулся. Томилла проснулась от ледяного прикосновения на бёдрах — там, где неделю назад его клыки оставили рваные раны.
— Не двигайся, — приказал он, прижимая её к кровати. Пальцы, обычно грубые, дрожали.
— Собираешься снова изуродовать? — она попыталась вырваться, но его колено прижало её таз.
— Если будешь дёргаться — да.
Его ладонь легла на рану. Боль пронзила тело, заставив вскрикнуть, но почти сразу сменилась теплом. Томилла зажмурилась — сквозь ресницы видела, как синий свет символа струится из его рук в её плоть. Мясо срасталось, оставляя розовый шрам.
— Зачем? — повторила она, когда он отпустил её.
Карачун встал, отряхивая руки, будто испачкался.
— Эти шрамы портили мю метку.
Но когда он вышел, Томилла заметила: старые следы от корней на его спине тоже затянулись.
Он стал приходить каждую ночь. Лечил раны, которые сам нанёс, всегда находя оправдания:
— Эта царапина криво заживает. Мешает.
— Твой хриплый голос режет слух. Пей это.
Однажды принёс шкуру рыси — грубо выделанную, колючую, но тёплую. Швырнул ей под ноги:
— Лес не оценит, если ты замёрзнешь.
Томилла наблюдала, как он сидит у очага, выстругивая из сосновой ветки ложку. Его движения были резкими, но точными. Символ на его груди светился тускло, будто уснул.
— Почему ты это делаешь? — рискнула спросить она.
Ложка треснула пополам. Он вскочил, прижимая её к стене. В глазах бушевала буря, но пальцы, сжимавшие её шею, не давили.
— Потому что ты моя, — прошипел он, и дыхание пахло мятой вместо крови. — Твоя боль, твой страх, твой последний вздох — всё принадлежит мне. Даже твоё исцеление.
Его губы в сантиметре от её. Сердце Томиллы бешено стучало. Она ждала укуса, удара…