— Нет! — взмолилась Томилла, но было поздно.
Карачун появился за её спиной. Его пальцы закрыли ей глаза прежде, чем корни пронзили девушку насквозь, подняв в воздух, как куклу на вертеле.
— Не смотри, — прошептал он, и голос его звучал странно — сдавленно, почти человечески.
Но Томилла вырвалась, успев увидеть, как болото поглощает тела. Последним исчез Щербатый — его крик оборвался, когда рот заполнила грязь.
— Зачем? — обернулась она к Карачуну. Его руки были по локоть в крови, но лицо... Лицо было бледным, почти растерянным. — Они же просто...
— Трогали тебя, — закончил он. Зрачки сузились в щели. — Трогали то, что принадлежит мне.
Он шагнул вперёд, и Томилла отпрянула. Но не от него — от собственного предательского облегчения. Тело дрожало, между ног пульсировало, а метка суженой жгла, как раскалённый клинок.
— Стой, — Карачун схватил её за подбородок, заставляя встретить взгляд. — Ты ранена.
Его ладонь легла на рассечённую щёку. Холод притупил боль, а когда он убрал руку, остался лишь тонкий шрам.
— Спасибо, — вырвалось у Томиллы прежде, чем она осознала.
Карачун замер. Воздух вокруг него затрещал, как ломающийся лёд. Символ на его груди вспыхнул золотым, и Томилла увидела — трещина. Маленькая, но явная, рассекающая ледяной панцирь над сердцем.
— Не... — он попятился, сжимая голову руками. — Не говори этого.
Но она уже не могла остановиться. Капли его магии всё ещё струились по её коже, смешиваясь с кровью.
— Спасибо, что пришёл. Спасибо, что...
Он зарычал, прижав её к сосне. Поцелуй был яростным, но в нём не было боли — только отчаянная потребность заглушить что-то внутри. Томилла ответила, впиваясь пальцами в его волосы. Когда он рванул вверх её юбку, она сама приподняла бёдра, встречая его.
Сосна трещала под их весом, осыпая корой. Карачун входил в неё с той же яростью, что убивал бандитов, но теперь в каждом движении была иная жажда — не разрушить, а доказать. Доказать, что он всё ещё может быть тем, кого благодарят.
Томилла кончила первой, впившись зубами в его плечо, чтобы заглушить крик. Он последовал за ней, издав звук, похожий на стон. Когда он отстранился, на его щеке блестела слеза.
— Ты... разрушаешь меня, — прошептал он, касаясь трещины на груди.
— Мы разрушаем друг друга, — она прижала ладонь к его щеке. — Чтобы собрать заново.
Он схватил её руку, но не швырнул прочь. Просто держал, пока их дыхание не перестало дрожать.
На обратном пути он нёс её на руках, хотя она не была ранена. Селяне, выглянувшие из окон, крестились, видя, как дух леса шагает с женщиной в объятиях, а следы его ступней оставляют не иней, а ростки папоротника.
В хижине он уложил её на кровать, но сам остался у порога.
— Ты можешь войти, — сказала Томилла, снимая разорванную одежду.
— Не сегодня, — он повернулся, и трещина на груди светилась сквозь рубаху. — Если я войду сейчас... я не смогу выйти.
Но когда она заснула, он всё же прилёг рядом, обняв её за талию. И впервые за тысячу лет его сон не был полон кошмаров.
Глава 12 Прикосновение без боли
Логово Карачуна пахло теперь иначе — не гнилью и смолой, а влажной землёй после дождя. Стены, некогда сплетённые из шипов, покрылись мхом и каплями росы. Даже светлячки в корнях светились теплее, их синие огоньки сменились золотыми.
Томилла провела ладонью по стене, чувствуя, как пульсирует жизнь в каждой прожилке.
Он стоял у каменного ложа, спиной к ней, сжимая в руках ветвь черёмухи. Цветы дрожали, будто боялись его прикосновения.
— Ты можешь не делать этого, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не… не уверен, что смогу контролировать…
Томилла сняла плащ из рысьей шкуры. Холодный воздух коснулся обнажённых плеч, но она не дрогнула. Метка суженой на животе светилась мягко, как луна в дымке.
— Ты не причинишь мне боли, — шагнула она вперёд. — Потому что теперь ты не хочешь этого.
Карачун обернулся. Его глаза — всё ещё синие, но уже без ледяной глубины — расширились. В них отразилась она: бледная, с шрамами, но не сломленная.
— Ты не понимаешь, — он отступил, спина упёрлась в стену. — Моя сила… она голодна. Как зверь на цепи.
— Тогда отпусти цепь. — Она взяла его руку, прижала к своей груди. Сердце билось часто. — Дай мне ту часть, что ещё осталась человеческой.