Карачун лежал у подножия дуба, его пальцы впились в землю, пытаясь удержать рассыпающуюся плоть. Символ суженой на его груди мерцал, как свеча на ветру. Каждое мерцание оставляло трещину на коже.
— Они идут, — прошептал он, и голос его рассыпался хрипотой. — Духи старого леса… Они хотят обратно свою тьму.
Томилла опустилась рядом, касаясь его щеки. Кожа под пальцами была теплее, чем когда-либо, но в этой теплоте таилась хрупкость — словно он превращался в осенний лист.
— Что сделать? — её голос не дрогнул, хотя метка на животе горела, предупреждая об опасности.
— Беги.
Он схватил её запястье, но без силы.
— Пока я ещё могу… притвориться твоим монстром.
Ветви над ними затрещали. Из тьмы выползли тени — не корни, а нечто древнее. Глаза как угольные ямы, рты, полные шипов. Духи шептались на языке сломанных сучьев:
«Мягкий… Слабый… Наш лес умирает…»
Карачун встал, прикрывая Томиллу собой. Его руки вспыхнули синим пламенем, но огонь погас, едва коснувшись первого духа.
— Я — ваш повелитель! — рыкнул он, но голос потерял гром.
Тень ударила его когтями изо льда. Карачун рухнул на колени, кровь — теперь красная, человеческая — хлынула из разреза на груди.
Томилла бросилась между ними, раскинув руки. Метка суженой вспыхнула ослепительно.
— Он ваш повелитель! — крикнула она, и лес замер. — И я — его судьба. Возьмите меня вместо него.
Они связали её корнями на Алтаре Века — каменном круге, где когда-то принесли в жертву самого Карачуна. Духи кружили вокруг, напевая погребальную песню на языке ворон.
— Ты не имеешь права! — он бился в петлях из шипов, которые сам когда-то сплел. — Я прикажу тебе остановиться!
— Ты больше не можешь приказывать, — ответила Томилла, глядя, как духи вонзают в её запястья клыки изо льда. Кровь стекала в чашу из берёсты. — Но я могу.
Первая капля упала на алтарь. Земля вздрогнула. Карачун закричал, как раненый зверь, когда символы на их телах вспыхнули в унисон.
— Остановитесь! — он рванул путы, и шипы впились в плоть до костей. — Я согласен! Верните мне силу — я снова стану вашим палачом!
— Нет, — Томилла встретила его взгляд. Её кровь, смешиваясь с древними рунами, начала светиться. — Ты станешь собой.
Ритуал требовал единения. Духи, шипя, отступили, когда она освободила его дрожащие руки.
— Свяжи нас, — приказала она, и корни обвили их тела, прижимая друг к другу.
Карачун дрожал. Его слёзы смешивались с её кровью на груди.
— Я не могу… — он тряс головой, но его бёдра сами прижались к её. — Это убьёт тебя.
— Тогда умрём вместе, — она взяла его лицо в ладони. — Но свободными.
Их соединение было горьким и нежным. Каждое движение подчинялось ритуалу: её кровь оживляла руны, его сила — некогда отнятая лесом — возвращалась через плоть. Томилла чувствовала, как магия выжигает её изнутри, но в каждом толчке находила опору в его глазах — уже без тени тьмы.
— Люблю, — вырвалось у него, когда волна накрыла их. Не приказ, не проклятье — признание.
Корни лопнули. Духи взвыли, рассыпаясь пеплом. Алтарь рухнул, погребая под обломками последние цепи.
Они лежали в эпицентре разрушения, всё ещё соединённые. Кровь Томиллы струилась по его спине, затягивая древние шрамы.
— Почему? — он целовал её пальцы, с которых капала его сила. — Я не стою этого.
— Потому что теперь ты стоишь больше, — она прижала его ладонь к своему сердцу. Метка суженой пульсировала в такт их дыханию. — Ты стоишь жизни.
Лес вокруг них дышал по-новому. На гнилых пнях пробивалась трава, а в небе, очистившемся от туч, звенели журавли.
Но цена висела в воздухе. Томилла чувствовала — её время истекает, как песок в часах. Каждая капля отданной крови приближала финал.
— Нет, — он вдруг сел, глаза полые от ужаса. — Нет-нет-нет, я не позволю…
— Тише, — она притянула его к себе, целуя со вкусом железа на губах. — У нас есть сейчас.
Их последняя близость была медленной, словно они пытались остановить время. Каждое прикосновение, каждый вздох становились заклинанием против тьмы. Когда она кончила, плача и смеясь одновременно, её кожа уже светилась изнутри, как сосуд с лунным светом.
— Я найду способ, — он обнимал её, когда рассвет окрасил небо в кроваво-красный. — Я стану человеком. Мы будем…
— Смотри, — она показала на пробивающийся сквозь пепел росток дуба. — Ты уже стал.
Солнце взошло, когда её тело рассыпалось золотой пылью. Но в руках у него осталась метка — теперь на его груди, как обещание возвращения.