— Бабушка Томи! — из зарослей папоротника выскочил мальчонка лет семи с лукошком. — Смотри, какие грибы нашёл!
Она присела, разглядывая подосиновики. На шляпках поблёскивала роса — знак, что духи леса благословили сбор.
— Белые червячки у ножек, — провела пальцем по белёсой паутинке. — Неси домой, Мишаня. Сегодня борщ будет волшебным.
Мальчик убежал, а Томилла потянулась к дуплистой берёзе. В расщелине лежал свёрток — шерсть ягнёнка, мёд в берестяном туеске, пучок сушёного зверобоя. Дар от вдовы кузнеца за исцеление сына. Она коснулась подношения, и корни дерева нежно обняли дары, унося вглубь земли — к тем, кто всё ещё нуждался в помощи.
Карачун ждал у Чёрного Ручья, теперь прозрачного и журчащего. В руках он крутил вертел с дичью — ритуал стал привычкой, хоть больше и не требовался. Его волосы, некогда пепельные, отливали медью на закате, а на щеке красовался шрам в форме дубового листа — подарок от рассерженной рыси, защищавшей детёнышей.
— Опять подкармливаешь лис? — Томилла обняла его сзади, чувствуя, как трясется от смеха его спина.
— Они жалуются, что ты забрала всех мышей в травники. — Он повернулся, оставляя на её губах вкус дыма и черники.
Их поцелуй разбудил светлячков. Золотые искры закружились вокруг, как на их первой свадьбе — той, что справили под корнями Великого Дуба, когда лес короновал их цветочными венцами.
Ночью к хижине пришли селяне. Староста, ёжась от страха перед тенями, протянул глиняный кувшин:
— Для духа… то есть, для него. От всей деревни.
Томилла взяла подношение, скрывая улыбку. В кувшине плескалась не кровь, а вишнёвый сироп — первый урожай молодого сада.
— Он у ручья, — кивнула на тропу, где светились грибы-светочи. — Но помните — смотрите в глаза. Даже если дрожите от страха.
Мужики поплелись, толкая друг друга локтями. Через час вернулись бледные, но улыбающиеся:
— Говорит, завтра пришлёт дождь для полей. И… — староста покраснел, — …извинился за прошлое.
Когда селяне ушли, Томилла нашла Карачуна у омута. Он сидел, свесив ноги в воду, а вокруг него танцевали лягушки в венках из кувшинок.
— Снова пугаешь их? — она прилегла рядом, слушая, как бьётся его сердце — теперь ровно, без эха вековой боли.
— Только чуть-чуть, — он щёлкнул пальцами, и ива на берегу сбросила на мужиков дождь из серёжек. — Чтобы помнили, кто дарит урожай.
Его губы нашли её шею, а пальцы развязали шнуровку платья. Вода ласкала бёдра, когда он вошёл в неё, медленно, как река обнимает берег. Их ритм задавали крики сов, а звёзды отражались в двух парах глаз — зелёных и карих, — сливаясь в единое созвездие.
— Ты знаешь, что они сложили о нас песню? — прошептал он, когда волна отступила, оставив их дрожащими на мшистом берегу.
— Слышала. — Она провела пальцем по его груди, где светилась новая метка — сплетённые корни и крылья. — «Он — гром в ясном небе, она — молния в его туче».
Утром детишки встретили их у мельницы. Самая смелая, рыжая Лидка, ткнула пальцем в Карачуна:
— А правда, что ты раньше ел людей?
Лес затих, прислушиваясь. Томилла замерла, но он рассмеялся — звук, от которого расцвели одуванчики.
— Правда. Но ваша бабушка Томи научила меня пище вкуснее — пирогами с малиной.
Он щёлкнул пальцами, и с неба посыпались ягоды. Дети с визгом бросились собирать, а Карачун поймал на лету одну, положив Томилле на язык.
— Вкуснее крови? — подняла бровь.
— В миллион раз, — он притянул её за талию, забыв о зрителях.
Их поцелуй разорвал последние страхи. Староста, глядя из-за плетня, перекрестился — но уже не от ужаса, а от благодарности.
Вечером у костра, когда село затихло, Томилла рассказывала новую легенду. Детишки, завернувшись в платки, слушали, как когда-то ледяной дух полюбил травницу, и от их любви родились весенние ручьи.
— А как его победить? — спросил сонный Мишаня, тот самый, что собирал грибы.
— Его не надо побеждать, — она бросила горсть сухих листьев в огонь. Искры сложились в силуэты — он и она, танцующие среди звёзд. — Принесите ему благодарность. И не бойтесь смотреть в глаза зимней ночи…
Карачун, стоявший в тени, улыбнулся. Его глаза, отражавшие пламя, теперь хранили тепло очага, а не холод бездны. Когда дети разошлись, он обнял Томиллу сзади, шепча на ухо древние слова, которым научился у сов:
— Ты всё ещё дрожишь, когда я касаюсь здесь?
Его пальцы скользнули под шерстяной платок. Она закинула голову, наблюдая, как метеор рисует серебряную черту над их лесом — новым, вечно живым.
— Проверим, — прошептала в ответ.
И лес, как мудрый старец, прикрыл их любовь пеленой тумана, оставив только шепот: