– Ночью в лесу много теней бродит, добрый человек, – проговорила она голосом, сухим, как шелест осенних листьев. – А мы свои дела делаем. Свадьбу справляем. – Она кивнула в сторону темно-красного шатра с пылающей вывеской. – Не до чужих беглянок нам.
Мужик что-то буркнул, недовольно оглядывая поляну. Его взгляд скользнул мимо фургонов, мимо теней, мимо Индирры, притаившейся у колеса. Он не видел ее. Или не хотел видеть, не желая связываться с чужаками в их же таинственном лагере.
– Ладно! – рявкнул он. – Коли видели – держите. Наша она. Старостина. Пойдем, Петро! В другую сторону глянем!
Они развернули коней и исчезли в темноте леса так же внезапно, как и появились. Топот затих вдали.
Тишина на поляне повисла густая, звенящая. Индирра не решалась пошевелиться. Она чувствовала на себе десятки глаз. Взгляды были разные: любопытные, подозрительные, равнодушные, откровенно враждебные. Никто не спешил предложить ей помощи или хотя бы куска хлеба.
Она сделала шаг вперед, к пожилой женщине, к костру. Ноги дрожали.
– Я… я могу работать, – прошептала она, пытаясь вложить в голос всю свою отчаянную решимость. – Убирать… готовить… что угодно. Мне не надо много. Только… только не гоните. Пожалуйста. – Она вытащила из кармана жалкую горсть медяков. – У меня есть… немного…
Женщина посмотрела на монеты, потом снова на Индирру. Ее взгляд скользнул к темно-красному шатру, где горело имя «Игнис», потом вернулся к бледному, испачканному лицу беглянки. Что-то мелькнуло в глубине ее темных глаз. Не жалость. Скорее… расчет? Любопытство? Или отголосок давно забытого собственного страха?
– Работа? – женщина хрипло рассмеялась. – У нас каждый ребенок умеет и убрать, и приготовить, и лошадь украсть, и карты надуть. Что ты умеешь особенного, девка из леса? Что ты можешь дать «Пламенным Судьбам»?
Индирра стояла, сжимая медяки в потной ладони. Украденный нож давил на бедро. Зашитый мешочек с травами щекотал кожу под платьем. Внутри все горело – и страх, и стыд, и та самая ярость, что придала ей сил бежать. Она не знала, что ответить. Она была никем. Беглянкой. Голой душой перед чужим, ярким, страшным миром.
Ее взгляд снова непроизвольно потянулся к огромному шатру. К пылающим буквам: «ОГНЕННОЕ ШОУ ИГНИСА». Тепло от далеких костров ласкало ее замерзшую кожу. Запахи дыма и пряностей кружили голову. Музыка снова зазвучала, тише, загадочнее.
Здесь, в этом острове света посреди враждебной тьмы, было опасно. Она чувствовала это каждой клеточкой. Но здесь же была возможность. Возможность не вернуться назад. Возможность сгореть? Возможно. Но лучше яркий, короткий всполох, чем долгая, темная гниль.
Она выпрямила спину, подняла подбородок, глядя в непроницаемые глаза цыганки. Внутри все еще трепетало, но голос, когда она заговорила, звучал тверже, чем она ожидала:
– Я учусь быстро. И… я не боюсь огня.
Слова повисли в воздухе, смешавшись с треском пламени и странной музыкой. Ответа не последовало. Только взгляды, все так же пристальные, все так же недобрые. Но шатер с пылающим именем манил, обещая неведомое, страшное и манящее будущее.
Индирра сделала еще один шаг вперед, в круг света костра. Шаг в неизвестность. Шаг к «Пламенным Судьбам».
Дороги назад больше не было.
Глава 2 Первый ожог
Утро в лагере «Пламенных Суддеб» пахло пеплом, кофе с кардамоном и чем-то неуловимо металлическим.
Индирра провела ночь, свернувшись калачиком на жестких досках пустого фургона под присмотром все той же пожилой цыганки, которую звали Мавра. Никто не предлагал ей еды или питья, никто не заговаривал. Она была незваным камнем в пестром узоре их жизни.
Ее слова о том, что она «не боится огня», повисли в воздухе, но не были отвергнуты. Мавра лишь хмыкнула и кивнула в сторону багрового шатра: «Там решают. Придешь на рассвете. Один раз».
Теперь Индирра стояла перед тяжелым полотнищем входа, сотканным, казалось, из самой ночи и залитым багрянцем. Рука дрожала, когда она коснулась грубой ткани. Оттуда веяло сухим, концентрированным жаром, как из устья печи, и запахом… не просто дыма. Запахом раскаленного металла, озона после грозы и чего-то древнего, звериного.
Она вдохнула, пытаясь заглушить ком страха в горле, вспомнила ярость, гнавшую ее прочь от Буйволовичей, и толкнула полотно внутрь.
Тишина. Густая, звенящая, как натянутая струна. И темнота.
После яркого утреннего солнца она ослепла. Лишь где-то в глубине огромного шатра мерцали угли, как глаза спящего дракона. Воздух был горячим, плотным, им было трудно дышать. Каждый вдох обжигал легкие.