Индирра вжалась в стену, застыв. Сердце бешено колотилось, глотая воздух. Ужас парализовал.
Но сквозь ужас пробивалось то самое темное любопытство, смешанное с острым, почти болезненным состраданием к нему, к этой ужасной цене его силы. И к себе – к тому, что внутри нее что-то отозвалось на это.
– Любопытство, – прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание, горячее и пахнущее дымом, опалило ее щеку, – убило не только кошек, глупышка. Оно сожгло целые города. Сломало богов. – Острие слегка надавило, и она почувствовала острую, точечную боль – обещание того, что может последовать. – Хочешь попробовать? Узнать, каков на вкус истинный огонь? Цену истинной силы?
Индирра не отводила глаз от его лица. От шрама на его ладони. От той невысказанной, глубокой усталости, что все еще таилась где-то в глубине его взгляда, несмотря на ярость.
Страх кричал в ней, требовал закрыться, отречься, убежать. Но было и другое. Желание понять. Жалость к нему, запертому в этом цикле боли и силы. И тот опасный, темный шепот соблазна: А что, если это единственный путь к настоящей силе? К свободе, которую не отнять?
– Боль… – ее голос был хриплым шепотом, почти неслышным. Она видела, как пламя в его глазах чуть дернулось. – Это… единственное топливо? Нет ли… другого пути?
Вопрос повис в воздухе, смешавшись с запахом крови, пепла и ее собственного страха. Его лицо не дрогнуло. Но давление острия у ее горла чуть ослабло. На долю секунды.
Золотые глаза впились в нее с такой пронзительной интенсивностью, что ей показалось, он видит не ее лицо, а самые темные уголки ее души, где прятались и страх, и сострадание, и тот опасный отклик на его тайну.
– Для меня? – его губы растянулись в безрадостной, страшной усмешке. – Нет, мышка. Путь один. Сквозь боль. Сквозь пепел. Сквозь кровь. Все остальное – иллюзия. Как огонь в ладонях глупца. Красиво, но… – Он резко отдернул кинжал, и клинок с тихим звоном вонзился в деревянную стойку рядом с ее головой, едва не задев волосы. – …обжигает только его самого.
Он развернулся и ушел вглубь гримерки, к зеркалу, оставив ее одну у стены, дрожащую, с холодным пятном от клинка на горле и с огненным хаосом в душе.
Она знала его страшную тайну. И эта тайна была не просто источником его силы. Она была ключом к его плену.
И теперь Индирра не могла отделаться от мысли: если единственный путь к его силе лежит через боль… что она готова была бы отдать, чтобы однажды разделить эту силу? Или… чтобы освободить его от нее?
Мысль была безумной. Но ожог на щиколотке пульсировал, знак на запястье горел, а в глазах стоял образ его спины, напряженной под ударом кинжала, и той мимолетной, всепоглощающей усталости, что следовала за ритуалом. Сострадание и темный соблазн сплелись в тугой узел, который, она чувствовала, уже нельзя было развязать.
Глава 5: Песня пепла и знамение огня
Лагерь жил в предвкушении Солнцестояния. Воздух вибрировал от стука молотков, возводящих праздничные помосты, смеха женщин, плетущих гирлянды из полевых цветов и алых лент, и пряных запахов готовящихся угощений.
Но для Индирры мир сузился до жгучей тайны, открытой в душной гримерке.
Образ Игниса с кинжалом, его кровь, превращающаяся в пепел, и его вопрос: "Хочешь попробовать?" – преследовали ее.
Соблазн темной силы и острое сострадание сплелись в тугой, болезненный узел под грудиной. Знак на запястье, обычно лишь теплый, теперь иногда пульсировал в такт ее мыслям, напоминая о его прикосновении.
Именно в этом состоянии смятения ее нашла Мавра. Старая цыганка появилась бесшумно, как тень, возле фургона, где Индирра пыталась отдраить до блеска медные подсвечники от шоу Игниса.
– Дитя леса, – голос Мавры был сухим, как шелест прошлогодней листвы, но в нем не было обычной отстраненности. Была… настороженность? – Луна на ущербе, ночь тиха. Время спросить у Огня о дорогах, что впереди. Пойдем.
Это не было предложением. Это был приказ, облеченный в ритуальную форму.
Индирра почувствовала ледяную полосу страха вдоль позвоночника. Предчувствие?
Но отказаться было равносильно признанию в слабости, в страхе перед знанием. А страх был топливом. Топливом для огня… и для ее собственной решимости понять.
Она молча отложила тряпку, вытерла руки о грубую ткань платья, оставив медные разводы, и последовала за сгорбленной фигурой.
Мавра привела ее не к своему фургону, а к небольшой, отдаленной поляне у самого края леса. Здесь уже было приготовлено место ритуала. Не ковер с картами Таро.
Посредине поляны, на голой земле, горел небольшой, но очень горячий костер из сухих, смолистых веток. Рядом стоял низкий треножник из кованого железа, а на нем – небольшая, глубокая чугунная чаша с толстыми стенками.