Он встал с камня. В его движении была внезапная, сокрушительная сила. Он шагнул к ней, не приближаясь вплотную, но его присутствие вдруг заполнило всю поляну, стало давящим.
– Образы в олове? – Его голос был низким, опасным. – И ты веришь этим теням? Этим старушечьим бредням? – Он резко повернулся, будто не в силах смотреть на нее. – Она всегда суетится из-за ерунды! Предсказывает гибель, несчастья, как будто в жизни и без них мало!
Он поднял руку. Не к ней. К темноте леса. На его ладони вспыхнул не крошечный огонек, а шар пламени. Багровый, яростный, размером с яблоко. Он горел не светом, а яростью.
Игнис швырнул его не глядя, куда-то в сторону лагеря, в темноту, где, Индирра знала, Мавра хранила свои ритуальные принадлежности, в том числе и старую, потертую колоду Таро.
Шар пламени пролетел бесшумно, как падающая звезда, и исчез во мраке. Через мгновение оттуда, из-за фургонов, где стоял фургон Мавры, вспыхнул яркий, но быстро погасший свет. Донесся едкий запах горелой бумаги и дерева. И все.
– Видишь? – Игнис обернулся к Индирре. Его лицо было каменным, но в глазах все еще бушевали невидимые бури. – Ерунда сгорела. Как и должно быть. Не ищи судьбу в пепле и тенях, мышка. Игра с огнем опасна сама по себе. Без помощи старых ворон. – Он бросил на землю деревянную дудочку. Звук был громким в ночной тишине. – Иди спать. Завтра угли будут горячее. И я – менее терпим к любопытным дурочкам.
Он ушел, растворившись в темноте так же быстро, как появился, оставив Индирру одну на лунной поляне с запахом гари в ноздрях и огненным хаосом в сердце.
Она знала – он не сжег просто "ерунду". Он сжег предупреждение.
Предупреждение, которое напугало его. И в этом страхе, в этой ярости, в этой древней песне тоски она увидела то, что было страшнее и реальнее любых пророчеств: его собственную, немую борьбу с судьбой, начертанной в расплавленном олове и спетой в тишине ночи. И она поняла, что ее сердце уже не принадлежит ей полностью. Оно качнулось на опасной грани – между страхом сгореть и жаждой понять пламя, которое могло и убить, и согреть в ледяной вышине одиночества.
Глава 6 Ночь огненных лилий
Летнее солнцестояние ворвалось в лагерь «Пламенных Судеб» буйством красок, огней и необузданной радости.
Воздух гудел от смеха, звенел от ударов тамбуринов и звяканья монет в шляпе у пляшущего медведя, наряженного в пестрый ковер.
Гигантские костры, больше похожие на жерла вулканов, пылали на краю поляны, отбрасывая пляшущие тени на расписные фургоны. Запахи жареного мяса, пряного вина, меда и горящей смолы смешивались в опьяняющий коктейль.
Даже воздух казался живым, вибрирующим от энергии самой короткой ночи в году.
Индирра, затерянная в толпе, чувствовала себя одновременно частью этого безумия и сторонним наблюдателем. Ее щиколотка под повязкой ныла напоминанием о «танце на углях», а знак на запястье пульсировал теплом, будто откликаясь на общий жар праздника.
Пророчество Мавры и ночная песня Игниса висели над ней темным облаком, но сегодняшняя ночь, казалось, требовала забыть. Одеться в лучшее (простое синее платье, подаренное одной из циркачек), вплести в волосы полевые цветы и… раствориться.
Она наблюдала за танцорами, их тела извивались в огненных спиралях, ловко жонглируя факелами. Смеялась над клоуном, чья рыжая борода дымилась после неудачного трюка. Пробовала сладкий, как нектар, пряный напиток из глиняной кружки. Но ее взгляд постоянно скользил по толпе, ища медно-огненную гриву. Он был центром этого мира, его солнцем. И сегодня ночью он должен был сиять ярче всех.
Он появился, как всегда, внезапно и эффектно. Не из толпы, а из самого сердца самого большого костра. Пламя взметнулось ввысь фонтаном, сформировав арку, и Игнис шагнул сквозь нее, не тронутый огнем.
Он был одет в черное – шелковистые брюки и рубаху с глубоким вырезом, открывавшим шрам-пламя на груди. Но сегодня к нему добавились детали: тяжелый серебряный браслет в виде змеи на запястье, и в руках он держал… сверток. Небольшой, затянутый в черную ткань, мерцающую на свету костра, как крыло жука.
Толпа затихла на мгновение, завороженная, потом взорвалась аплодисментами и криками.
Игнис улыбнулся – не саркастичной усмешкой, а широко, ослепительно, как само солнце. Его золотые глаза метнулись по толпе, выискивая кого-то. И остановились на Индирре.
Она почувствовала этот взгляд, как физическое прикосновение – горячее, цепкое. Он двинулся к ней, и толпа расступилась, как вода перед ножом корабля.
– Мышка, – его голос прозвучал громко, так, чтобы слышали все, но интимно, обращаясь только к ней. В его глазах играли искры настоящего веселья и… предвкушения. – Солнцестояние требует жертв красоты. А ты все еще ходишь в тряпье лесной беглянки. Пора меняться.