– Игнис… – она прошептала его имя, и это было одновременно и мольбой, и признанием.
Он развернул ее к себе, оторвав от зеркал, но они все еще были окружены своими бесчисленными отражениями.
Его губы нашли ее губы.
Это был не поцелуй. Это было завоевание. Горячее, властное, безжалостное.
В нем было пламя костра, ярость борьбы и темный мед ночи Солнцестояния.
Она ответила с такой же яростью, кусая его губы, впиваясь пальцами в его волосы, срывая с него шелковую рубаху.
Зеркала множили их борьбу-объятие, их слившиеся тела, его руки, срывающие с нее остатки иллюзорной защиты платья, ее пальцы, впивающиеся в его спину с шрамами-пламенями.
Платье, словно живое, стекало с нее, как вода, ложась у ног золотисто-багровой лужей света.
Теперь отражалась только их кожа – его золотисто-бронзовая, покрытая шрамами и силой, ее – бледная, как лунный свет, с ожогом на щиколотке и пылающим знаком на запястье. Их тела сплелись на разбросанных подушках перед зеркальной стеной, и тысячи отражений зафиксировали каждое движение, каждый стон, каждое прикосновение.
Он был огнем, обжигающим, неумолимым.
Каждое прикосновение его губ, его рук, его тела зажигало в ней новые очаги пламени. Он исследовал ее с властным любопытством, сжигая стыд, оставляя только животную жажду.
Его пальцы, его язык находили места, о которых она не подозревала, заставляя ее выгибаться и стонать, глядя в бесконечные зеркала на свое отражение – дикое, покоренное, прекрасное в своем неистовстве.
Она отвечала ему с той же дерзостью, кусая его плечо, проводя ногтями по шраму на груди, чувствуя, как он вздрагивает, как его дыхание срывается. Знак на ее запястье горел, как маленькая звезда, синхронно с бешеным ритмом ее сердца.
Когда он вошел в нее, это было как падение в костер. Больно, ослепительно, необратимо.
Она вскрикнула, впиваясь ногтями ему в спину, ее тело сопротивлялось вторжению, но тут же охватило его, потянуло глубже. Он замер на мгновение, его золотые глаза впились в ее, в отражения вокруг – в них мелькнуло нечто большее, чем страсть. Удивление? Признание? Затем он начал двигаться. Медленно сначала, давая ей привыкнуть, но с каждым толчком набирая силу, ритм.
Он вел их танец теперь здесь, в этом зеркальном аду-раю, и каждое движение отражалось и множилось до бесконечности. Она видела свое лицо, искаженное наслаждением, его напряженную шею, как их тела сливались в едином порыве. Звуки – ее стоны, его хриплое дыхание, влажный шум их соединения – отражались от зеркал, создавая жутковато-чувственную симфонию.
Он ускорился. Волны наслаждения накатывали на нее, горячие и тяжелые, рождаясь в самой глубине и разливаясь по всему телу. Она цеплялась за него, теряя себя в зеркальном лабиринте их тел, в его глазах, пылающих так близко. Пламя собиралось внизу живота, сжимаясь, готовое взорваться.
– Смотри! – он хрипло прошептал, заставляя ее открыть глаза, смотрящие в зеркало перед ними. – Смотри, как ты горишь! Как ты прекрасна в своем падении!
Он толкнул в нее особенно сильно и глубоко. И пламя взорвалось.
Она закричала, ее тело выгнулось, неистово сжимая его внутри.
Тысячи отражений зафиксировали ее экстаз – рот, открытый в беззвучном крике, глаза, закатившиеся, тело, затрепетавшее в последних конвульсиях наслаждения.
Он последовал за ней почти сразу, с глухим стоном, вонзившись в нее до предела, его тело напряглось, как лук, и он излил в нее поток жара, который показался ей жидким огнем.
Они рухнули на подушки, сплетенные, покрытые потом, дышащие навзрыд.
Зеркала вокруг тихо отражали их усталое, опустошенное, но странно умиротворенное после бури единение. Платье-огонь лежало сбоку, все еще слабо мерцая, как тлеющий уголек. Знак на ее запястье пульсировал ровным, теплым светом.
Игнис лежал на спине, одна рука все еще обнимала ее, другая была закинута за голову. Его глаза были закрыты, но на губах играла странная, усталая улыбка. Он выглядел… удовлетворенным. И, возможно, на мгновение, свободным от той тени, что обычно висела над ним.
Индирра прижалась щекой к его груди, слушая бешеный стук его сердца, постепенно замедляющийся. В зеркалах их отражения, спокойные теперь, казалось, наблюдали за ними. Тысячи пар глаз. Но ей было не страшно. Было… цельно.
Она отдала ему свое тело в эту ночь Солнцестояния. Отдала ли она сердце? Пророчество Мавры всплыло в памяти, но казалось далеким, нереальным на фоне этого жара, этой близости, этой немой связи, отразившейся в бесконечности зеркал. Он взял ее огонь. И дал ей свой. И теперь они горели вместе. Насколько хватит топлива? Этот вопрос остался за пределами зеркального фургона, в прохладной ночи праздника, который еще не закончился.