Глава 7 Эхо пепла и шепот теней
Город Ветров стоял на скалах, омываемых свинцовыми волнами северного моря. Воздух здесь был другим – соленым, резким, пропитанным запахом рыбы, дегтя и вековой меланхолии. Цирк «Пламенные Судьбы» раскинул шатры на старой рыночной площади, но праздничная суета лагеря здесь казалась чужеродной, натянутой.
Ветер, вечный спутник города, выл в щелях фургонов, словно предупреждая. Индирра чувствовала это с первых шагов по булыжным мостовым. Взгляды местных жителей, острые и недобрые, скользили по артистам, но чаще всего – задерживались на Игнисе и… на ней. В них было не просто любопытство. Было знание. И осуждение.
– Здесь не любят огонь, мышка, – бросил Игнис как-то утром, наблюдая, как она пытается раздуть костер для завтрака под настороженными взглядами старух у колодца.
Его лицо было непроницаемо, но в золотых глазах светилась знакомая тень – смесь презрения и… настороженности?
– Они помнят. Огонь здесь однажды вышел из-под контроля. Оставил шрамы.
Он не стал пояснять, но Индирра догадалась: это место было связано с ней, с Кинэрой. Ее имя цыгане шептали ночью и еле слышно, словно оно было под запретом. Естественно, она полюбопытствовала, кто это такая. На нее замахали руками и со страхом огляделись – нет ли рядом его. И велели никогда это имя не произносить. Если она, конечно, не хочет навлечь на себя гнев огненного. Индирра только поняла, что девушка была в составе цирковой труппы, но погибла. Как – она не узнала.
Предчувствие холодной тяжестью легло на сердце.
Вечернее шоу проходило под аккомпанемент не только аплодисментов, но и настороженного шепота, доносившегося с задних рядов. Когда Игнис вышел на арену, шепот стал громче, сливаясь в зловещий гул.
Индирра, стоя за кулисами, видела, как его спина напряглась, как пламя в его руках вспыхнуло чуть ярче, чуть яростнее, чем обычно. Он танцевал с огнем как одержимый, превратив представление не в шоу, а в вызов. В демонстрацию силы перед теми, кто осмеливался шептаться. Индирра видела, как лица в первых рядах бледнели, как люди отводили глаза, осеняли себя защитой. Они видели в нем не артиста. Видели призрак своего горя.
И тогда она увидела его. В проходе между рядами, опершись на резную трость, стоял мужчина.
Высокий, стройный, одетый с изысканной, но слегка поношенной элегантностью – темно-синий бархатный сюртук, белоснежная рубашка, печальные глаза цвета штормового моря.
Его лицо, когда-то, наверное, красивое, было изборождено тонкими морщинками страдания и ранней сединой у висков. Его взгляд был прикован не к Игнису, а… к ней. Взгляд тяжелый, полный такой бездонной скорби и чего-то еще… признания? Он знал ее. Или знал, кто она для Игниса.
После шоу, когда Игнис исчез в своей гримерке, вероятно, чтобы заплатить привычную кровавую цену за сегодняшнюю ярость, Индирра вышла подышать.
Городская площадь опустела, лишь ветер гонял клочья афиш «Пламенных Судеб». Она направилась к обрыву, откуда открывался вид на бушующее море, пытаясь смыть с себя напряжение и тяжелые взгляды.
– Он не сказал вам, куда привел вас цирк? – Голос прозвучал за ее спиной, тихо, но отчетливо сквозь вой ветра.
Тот мужчина вышел из тени колоннады ратуши. Его шаги были бесшумными, как у кошки:
– В город своей последней любви… или своей последней… жертвы?
Индирра обернулась, сердце екнуло. Она попятилась, наткнувшись на холодный камень парапета.
– Отойдите. Я вас не знаю.
– Марко. Хотя мое имя вам ничего не скажет. Но скажет другое. Его вы знаете или узнаете. – Мужчина сделал шаг ближе. Его глаза, вблизи казавшиеся бездонными и усталыми, изучали ее лицо с мучительной интенсивностью. – Я вижу… он уже оставил на вас свой знак. – Его взгляд скользнул к ее запястью, где язычок пламени пульсировал тревожно. – И, судя по вашему виду после вчерашнего Солнцестояния… не только знак.
Индирра вспыхнула от стыда и гнева.
– Это не ваше дело!
– О, но это самое что ни на есть мое дело, девочка, – его голос зазвучал с горькой усмешкой.
Он достал из внутреннего кармана сюртука небольшой предмет, висевший на тонкой серебряной цепочке.
Медальон. Старинный, серебряный, с причудливой гравировкой.
Он щелкнул крышечкой. Внутри, под стеклом, лежала не миниатюра, а… прядь волос. Ярко-рыжих, как мед на солнце, но тусклых, безжизненных.
– Кинэра, – прошептал он, и в этом имени была целая вселенная боли. Его палец с нежностью, граничащей с отчаянием, коснулся стекла. – Моя Кинэра. Она тоже носила знак огня на запястье. Она тоже светилась изнутри после его прикосновений. Она тоже думала, что он… особенный. Неповторимый. Любовь всей ее короткой жизни.