Индирра смотрела на прядь волос. Такие же огненные, как у Игниса. Сердце сжалось от леденящего предчувствия.
– Что… что с ней случилось?
– Случилось? – Марко резко захлопнул медальон, спрятав его, как самое дорогое и самое больное. Его глаза вспыхнули. – Он сжег ее! Как сжигает все, к чему прикасается! Его пламя не греет, девочка. Оно пожирает! Оно требует пищи! Постоянной, жаркой, мучительной пищи! Боль! Страдание! Агония! Чужую или свою – ему все равно!
Он шагнул так близко, что Индирра почувствовала запах его одеколона – лаванда и морская соль, и под ним – запах старой печали.
– Он бессмертен, пока питается болью других. Пока есть такие, как вы, готовые отдать ему свои сердца, свои тела, свою… боль. Кинэра отдала все. И превратилась в пепел. Буквально. Осталась лишь эта прядь… да воспоминания, которые жгут сильнее любого костра.
Его слова падали, как раскаленные угли, на ее душу. Она вспомнила гримерку, кровь, превращающуюся в пепел. Вспомнила мимолетную усталость на его лице после магии. Вспомнила пророчество Мавры. "Пищей для его вечного огня". Игнис не отрицал этого. Он лишь сказал, что это его путь.
– Он не хотел… – попыталась она защитить то, что было между ними в зеркальном фургоне, ту близость, что казалась настоящей.
– Не хотел? – Марко засмеялся, и это был страшный, безрадостный звук. – Он не может иначе! Его сила – это проклятие! Он прикован к ней цепями боли! И чтобы выжить, он будет ломать. Ломать жизни. Ломать сердца. Как сломал мое, когда увел ее! Как сломал ее, когда сжег дотла! – В его глазах стояли слезы ярости и неподдельной скорби. Он был не просто мстителем. Он был вдовцом, чье горе не утихло за годы. – Он сожжет и тебя, – прошептал он с леденящей уверенностью.
Его рука с неожиданной быстротой взметнулась к ее плечу. Холодные пальцы вцепились в тонкий ремешок ее простого платья (огненное она надела лишь на шоу).
Резким движением он сорвал бретельку вниз, обнажив плечо и часть груди.
Индирра вскрикнула, пытаясь прикрыться, но он схватил ее руку.
– Посмотри! – он прошипел, заставляя ее смотреть на обнаженную кожу. – Ты уже горишь? Уже чувствуешь, как твоя плоть начинает тлеть изнутри? Как он будет кормиться твоей болью, твоим страхом потерять его, твоей агонией, когда поймешь, что ты – лишь дрова для его вечного огня? Как сжег мою Кинэру!
Его лицо было искажено болью и ненавистью, но в его хватке не было сексуального насилия. Было отчаянное желание донести, предупредить, спасти. Он тряс ее, а холодный металл медальона с волосами Кинэры прижался к ее обнаженной коже, как печать смерти.
– Отпустите! – вырвалось у нее, и она рванулась с такой силой, что он, застигнутый врасплох, выпустил ее.
Она попятилась, прижимая порванное платье к груди, сердце бешено колотилось. Страх перед ним смешивался с ужасом от его слов и… со жгучим состраданием к его боли. И к себе.
Марко не стал преследовать. Он стоял, тяжело дыша, сжимая медальон в руке, как якорь спасения.
– Беги, девочка, – его голос внезапно стал просто усталым, сломленным. – Пока не поздно. Пока не стала еще одним призраком, который будет преследовать его по ночам. Как они преследуют меня.
Он повернулся и зашагал прочь, его силуэт растворился в наступающих сумерках и враждебных тенях Города Ветров.
Индирра бежала обратно в лагерь, не чувствуя камней под ногами. Воздух вокруг казался густым от шепота. Шепота горожан? Или… других? Она слышала их еще с вечера – едва уловимые вздохи на ветру, плач, смешанный с шипением гаснущего угля.
Тени между фургонами казались гуще, в них мерещились очертания – стройная фигура с огненными волосами, печальные глаза, руки, протянутые в немой мольбе или обвинении. Призраки? Продукт ее расшатанных нервов? Или эхо прошлых жертв Игниса, притянутое болью Марко и памятью этого проклятого места?
Она ворвалась в свой фургон, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Знак на запястье горел, как раскаленный уголек. Обнаженное плечо, где коснулся холодный медальон, леденело. В голове гудели слова Марко: "Он сожжет тебя! Как сжег мою Кинэру!" И его предсмертный крик: "Пока не стала еще одним призраком!"
Она упала на жесткую койку, зарывшись лицом в подушку, пытаясь заглушить хаос в душе. Страх. Сомнение. Жалость к Марко. Неверие в то, что Игнис мог… Но она видела ритуал с кинжалом. Видела цену силы. Чувствовала его темную, всепоглощающую страсть. Любила ли он Кинэру? Или она была лишь… пищей? Станет ли она, Индирра, следующей порцией?