– Хорошо, – прошептал он, и его рука скользнула выше, к ее груди, чуть ниже ключиц. – Теперь… канал. Путь. По нему огонь идет к рукам. К сердцу. К губам. Дыши… и веди его. Сюда.
Его пальцы легли на ее грудину. Жар от его прикосновения смешался с ее внутренним теплом, усилив его. Она вдохнула, направляя поток тепла вверх, к его пальцам. Выдохнула – и почувствовала, как что-то проскакивает между ее кожей и его пальцами. Маленькая, золотистая искра, как тогда в самом начале. Она ахнула от неожиданности.
Игнис усмехнулся, коротко, беззвучно.
– Прогресс. Теперь… губы. Ворота. Через них огонь может входить… и выходить. Самый опасный путь. И самый сильный.
Он подошел ближе. Слишком близко. Его дыхание, горячее и пахнущее дымом, смешалось с ее. Золотые глаза были прикованы к ее губам.
– Дыши, – приказал он, и его губы были в сантиметре от ее. – Вдохни мой огонь. Выдохни свой.
Она замерла, ошеломленная близостью, вспомнив их последний поцелуй здесь же, в этом зеркальном аду-раю. Страх (топливо!) смешался с волнением.
Она вдохнула. Вдыхая запах его кожи, дыма, дикой силы. И в тот же миг его губы накрыли ее.
Этот поцелуй не был завоеванием. Это было передачей. Через прикосновение губ, через общее дыхание, он вдыхал в нее частичку своего пламени.
Она почувствовала не жар, а искры. Мириады крошечных, острых, электрических искр, проникающих сквозь губы в кровь, бегущих по венам навстречу ее собственному разгоревшемуся огню.
Она вскрикнула в поцелуй, и это был крик не боли, а изумления, смешанного с наслаждением. Ее тело выгнулось навстречу ему, руки инстинктивно впились в его плечи.
Он оторвался, его дыхание сбилось. Золотые глаза горели нечеловеческой яркостью.
– Теперь… выдохни, – прохрипел он. – Выдохни огонь.
Она не думала. Она подчинилась инстинкту, дикому порыву, рожденному его искрами внутри. Она выдохнула ему в губы. И не просто воздух. Из ее губ вырвался тонкий ручеек золотистого пламени, как дыхание дракона. Оно коснулось его губ, его подбородка, рассыпалось искрами.
Игнис вздрогнул, как от удара. Его глаза вспыхнули так ярко, что ослепили. На его губах, куда коснулось ее пламя, остался легкий, дымчатый след. Он не отпрянул. Наоборот, его руки сжали ее талию почти болезненно.
– Боги… – вырвалось у него, голос был хриплым от чего-то большего, чем удивление. Восхищение? Жажда? – Ты учишься… слишком быстро.
Ее руки все еще были на его плечах. Ее пальцы скользили по горячей, как раскаленный металл, коже. Внутри нее бушевал пожар, разожженный его поцелуем, его искрами, ее собственным выдохом-пламенем. Она видела шрам на его груди – тот самый, в форме языка пламени. Без мысли, движимая чистой, огненной потребностью ощутить, соединиться, она прижала ладонь прямо к нему. К центру шрама.
И случилось.
Ее внутренний огонь, раздутый дыханием и его искрами, рванул наружу не через губы, а через пальцы. Тонкая, ослепительно-белая полоска пламени вырвалась из ее кончиков и выжгла линию на его коже.
Не просто оставила красный след. Она прожгла тонкую, извилистую линию, похожую на ветку, отходящую от основного шрама-пламени. Запах паленой кожи, едкий и острый, ударил в нос.
Игнис взревел.
Не от боли. От шока, смешанного с чем-то невероятным. Его тело напряглось, как тетива, мускулы под кожей вздулись буграми. Голова откинулась назад, обнажив мощную шею, на которой играли сухожилия.
Его глаза вспыхнули, как два миниатюрных солнца, заливая зеркальный фургон ослепительным, бело-золотым светом. На его лице застыла гримаса – невыразимая смесь агонии и экстаза.
Боль от ожога была реальной, физической, но в ней было и нечто иное. Глубокое, вибрационное наслаждение, как будто ее пламя коснулось не кожи, а самой сути его силы, его проклятия. Как будто оно накормило голодного зверя внутри него не болью, а чистой, необузданной энергией.
– Ты… – он захрипел, его руки сжали ее так, что кости затрещали. Он притянул ее к себе, их тела слились воедино – ее дрожащее от шока и внезапной силы, его – напряженное, как раскаленная сталь, излучающее невероятный жар. – …учишься слишком… ДЬЯВОЛЬСКИ быстро!
Его губы нашли ее снова. Но это не был поцелуй передачи. Это был пожар. Голодный, яростный, всепоглощающий.
Его язык вторгся в ее рот, требуя ответа, требуя ее огня, ее сущности. Его руки рвали ее простое платье, как бумагу, обнажая кожу, которая тут же покрылась мурашками от его жара и от собственного возбуждения. В зеркалах отражались их слившиеся фигуры, ее рука все еще прижатая к его груди, к только что выжженному узору, который слабо тлел, как угольки.