Его губы нашли ее с яростью, сравнимой с той, что разрушила клетку.
Это не был поцелуй. Это было нападение. Губы, зубы, язык – все требовало, завоевывало, наказывало и вознаграждало одновременно.
Он сорвал с нее остатки одежды, его руки не ласкали – они метили, оставляя синяки на бедрах, на груди, на ягодицах, утверждая владение.
Индирра отвечала с той же дикой энергией. Она царапала его спину, впивалась зубами в плечо, чувствуя соленый вкус его кожи, срывала с него штаны. Их борьба была танцем ярости и вожделения на краю пропасти.
Он поднял ее и бросил на грубый деревянный пол фургона. Боль от удара смешалась с острым удовольствием. Он рухнул на нее, его колени раздвинули ее ноги, его руки приковали ее запястья к полу по обе стороны головы. Его глаза, пылающие золотым огнем в полумраке, смотрели на нее без тени снисхождения. Только голод и вызов.
– Ты хотела огня, мышка? – он прошипел, его бедра прижались к ее лобку, жесткое возбуждение впивалось в нежную плоть. – Получи его. Весь. Гори со мной в этом пепле!
Он вошел в нее одним резким, безжалостным толчком. Больно. Глубоко. До самых пределов.
Она вскрикнула, выгнувшись, но не отстраняясь, а наоборот – сжимая его бедрами, принимая всю его ярость, всю его мощь. Он не стал ждать, пока она привыкнет. Он начал двигаться сразу – с бешеной, разрушительной силой.
Каждый толчок вгонял ее в жесткий пол, каждый отход – оставлял ощущение пустоты, которое тут же заполнялось новым, еще более яростным вторжением. Его руки сжимали ее запястья, его губы обжигали шею, грудь, плечи укусами и поцелуями, которые были больнее и слаще любого прикосновения раньше.
В этом не было нежности ночи Солнцестояния или опасной игры урока в зеркальном фургоне. Это было разрядкой адреналина, страха, ярости. Это был секс на пепле разрушенной клетки, на фоне фальшивого спасения Марко, под знаком черного пламени, что он вызвал.
Зеркал не было, но они отражались друг в друге – в его золотых глазах, полных первобытной власти, в ее темных, расширенных от боли и нарастающего безумия наслаждения.
Он ускорялся, его дыхание стало хриплым, как у зверя. Его пальцы впились в ее запястья так, что кости затрещали. Знак на ней пылал, как уголь в кузнице. Волны огненного удовольствия начали накатывать на нее, рождаясь не в нежности, а в самой глубине этого грубого соединения, в трениях, в боли, в его хриплых приказах:
– Гори! Гори для меня! Отдай весь свой огонь!
Она не сдерживалась. Крик экстаза вырвался из ее горла, когда волна накрыла с головой. Ее тело затрепетало, сжимая его внутри с невероятной силой, выжимая из него стон, смешанный с рыком.
Он рухнул на нее, вонзившись до предела, его тело выгнулось в последнем, мощном толчке, и он излил в нее поток жара, который казался не семенем, а расплавленной лавой его ярости и страсти.
Они лежали на полу, сплетенные, покрытые потом, пеплом с его рук и ее слезами, дыша навзрыд. Ярость ушла, оставив пустоту и странную, горестную близость. Он не отпускал ее запястья сразу.
Его пальцы разжались медленно, оставив на коже темные, четкие отпечатки. Он поднялся на локти, его золотые глаза, теперь потухшие, усталые, смотрели на ее лицо, на следы его страсти – покусанные губы, синяк на ключице, слезы на ресницах.
– Цела? – спросил он в третий раз, но теперь это был шепот, полный немого вопроса.
Цела ли она после него? После этой бури?
Индирра кивнула, не в силах говорить.
Она прижалась лицом к его груди, к шрамам, к выжженной ею ветви.
Больно. Там, где кожа терлась о выжженный узор. Но она прижималась сильнее. Он не спас ее нежно. Он спас ее черным пламенем. И взял ее с яростью. Но он взял ее живую.
И в этом грубом соединении на пепле страха и лжи было что-то более настоящее, чем все зеркальные иллюзии Солнцестояния. Что-то опасное, как само пламя. Что-то, что могло и сжечь, и согреть в ледяном дыхании Ветров. Она не знала, что их ждет. Но знала, что убежать уже не сможет. И не захочет. Даже если пепел станет ее уделом.
Глава 10 Сердце из пепла
Рассвет после ночи ярости был серым и безрадостным. Холодный ветер с моря пробирался сквозь щели фургона, заставляя Индирру ежиться под грубым одеялом. Тело ныло – синяки от его пальцев, ломота в мышцах от жесткого пола, глубокая, сладкая боль там, где он владел ею с такой разрушительной силой.
На запястье знак горел ровным, но тревожным теплом. На душе лежал тяжелый камень – смесь остаточного возбуждения, стыда и жгучего вопроса: Что дальше?
Игнис исчез на рассвете, оставив лишь запах дыма, пепла и мужчины на подушке рядом и на ее коже. Фургон казался пустым и чужим без его всепоглощающего присутствия.