Индирра уронила дневник. Он упал на пол с глухим стуком, раскрывшись на последней, относительно свежей записи:
"...Она пришла. Лесная беглянка. С яростью в глазах и искрой внутри. Опасная. Она учится слишком быстро. Она коснулась ядра. Ее пламя... оно другое. Оно не только берет. Оно... отдает? Или это ловушка? Новый вид боли? Я боюсь. Боюсь ее силы. Боюсь ее слабости. Боюсь, что она... станет следующим слоем пепла. И боюсь... что если она не станет... то стану я? Смертным? Слабым? Пустым? Что страшнее? Вечный огонь на костях любви... или тишина могилы после него? Выбора нет. Только путь сквозь боль..."
Тишина в фургоне стала гулкой. Индирра стояла, прислонившись к стене, дрожа всем телом. Весь ужас пророчеств, слов Марко, видения Кинэры – все это оказалось правдой. Хуже правды.
Он был не просто духом, питающимся болью. Он был проклятым. Человеком, запертым в вечном цикле: сила взамен боли, бессмертие взамен любви, превращающейся в пепел. Он не убивал их по своей воле. Он убивал их своим существованием. Их любовь к нему была смертным приговором.
Страх за себя был леденящим, первобытным. Она видела пепел Кинэры в его записях. Она чувствовала его силу, его голод. Она отдала ему тело, доверие, частицу сердца. Она была следующей в очереди на сожжение. Знак на запястье пылал, как сигнальная ракета.
Но сильнее страха за себя было сострадание. Острое, режущее, до тошноты. Она видела его отчаяние в дневнике. Его попытки сопротивляться. Его страх перед вечным одиночеством на вершине костра из любимых.
Он был жертвой своей собственной сделки. Запертым в золотой клетке бессмертия, где единственная пища – разрушение того, к чему тянулась душа.
Он боялся за нее. Но он боялся и стать смертным. Слабым. Обычным. После столетий силы – это было равносильно смерти. Что он без своего пламени? Кто он? Игнац, который боялся лихорадки? Он предпочел бы пепел? Ее пепел?
Слезы, горячие и горькие, потекли по ее щекам. Она плакала не только от страха за себя. Она плакала за него. За его бесконечную, проклятую ношу. За его выбор, который не был выбором. За его страх потерять все, что он знал, став смертным и слабым.
Он был монстром, но монстром, созданным отчаянием и страхом смерти. И она... она любила этого монстра. Частично. Опасно. Безрассудно. И эта любовь могла убить их обоих.
– Ты прочитала достаточно, – голос прозвучал за ее спиной, тихо, но с такой ледяной тяжестью, что воздух в фургоне словно сгустился.
Индирра вздрогнула, как от удара кнутом, и медленно обернулась.
Игнис стоял в дверях. Он не был яростным, как вчера. Он был... пустым. Его лицо – маской из бледного мрамора. Золотые глаза, обычно пылающие, были тусклыми, бездонными колодцами, в которых не отражался даже свет.
Он смотрел не на нее. На дневник, лежащий у ее ног. На раскрытую страницу с его последней записью о ней.
Его руки висели вдоль тела, пальцы слегка сжаты в кулаки. От него не исходило привычного жара. Только холодная, мертвенная тяжесть.
– Теперь ты знаешь анатомию не только пламени, – он произнес каждое слово четко, отчеканивая, как ножом по камню. – Но и моего проклятия. Анатомию сердца из пепла.
Он сделал шаг внутрь, дверь захлопнулась за ним сама собой. Он не приближался. Просто стоял, смотря на нее через тень фургона.
– Теперь твой выбор, Индирра, – его голос был шепотом, но он резал уши. – Беги. Пока не стало поздно. Пока мой огонь не потянулся к твоему сердцу, как к единственному топливу, способному утолить вечный голод. Беги далеко. Забудь о цирке. Обо мне. И живи. – В его глазах мелькнула искра чего-то – боли? Или это был лишь отсвет? – Или… – он сделал паузу, и воздух снова наполнился напряжением, – …останься. Стань следующим слоем пепла на моей совести. Или… – он запнулся, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, почти надежда, страшная своей хрупкостью, – …стань тем, кто погасит этот огонь. Навсегда. Зная, что после… я стану лишь тенью. Смертным. Бессильным. Ничем.
Он не предлагал ей любви. Он предлагал выбор между двумя смертями. Ее – быстрой, в пламени его проклятия. Или его – медленной, в нищете забвения и человеческой слабости. Или... третий путь? Погасить огонь? Он сам не верил в него. Это было отчаяние. Мольба, замаскированная под вызов.
Индирра смотрела на него. На этого могучего, прекрасного, проклятого духа огня, стоящего в тени своего фургона, опустошенного знанием, что его тайна раскрыта. Она видела страх в его опустевших глазах. Страх не за нее. Страх за себя. За свое бессмертие, ставшее тюрьмой. За возможную смертность, ставшую новой тюрьмой.