На шее у нее висели десятки амулетов – кости, зубы, сушеные травы в мешочках, крошечные кинжалы. В руках она держала длинный посох, увенчанный черепом какого-то мелкого зверька с вставленными в глазницы тлеющими угольками.
– Приведи жертву Огню, – проговорила Мавра голосом, не своим – низким, гулким, словно из-под земли.
Мужчины толкнули Индирру вперед.
Она оцепенела, глядя на пульсирующую чашу, на жуткий алтарь. Это был не ритуал очищения. Это было приношение. Ее – Огню.
Как замену Игнису? Как попытку утолить вечный голод его силы, сохранив его самого для цирка?
Ужас парализовал.
– Нет! – вырвалось у нее, но голос был слабым, потерянным в мертвой тишине круга.
– Свяжите ее с Алтарем Предков, – неумолимо произнесла Мавра. – Пусть Огненная Луна видит дар. Пусть Древний Огонь решает – достойна ли она стать пищей Вечного Пламени вместо Пастыря.
Мужчины схватили Индирру. Их руки были грубыми, безжалостными. Они притащили ее к черной колонне. Камень под пальцами был ледяным, вопреки пульсирующей чаше рядом. Ее руки заломили назад, прижали к шершавой поверхности алтаря.
Грубая, пропитанная чем-то маслянистым и горьким веревка впилась в запястья, в лодыжки, когда они привязали ее к колонне, спиной к камню, лицом к чаше с жидким огнем и к толпе. Знак на запястье под веревкой горел так ярко, что, казалось, прожигает кожу. Больно. Унизительно. Страшно.
Мавра подняла посох. Угольки в глазницах черепа вспыхнули ярче.
– О, Древний Огонь! – ее голос зазвучал громко, на странном, певучем языке романи, полном гортанных звуков и шипения. – Пастырь наш слабеет! Его Пламя гаснет, ибо Сердце его отравлено привязанностью к смертной! Мы приносим тебе эту! – она ткнула посохом в сторону Индирры. – Душу, опаленную его знаком, но не сожженную! Возьми ее пламя! Возьми ее боль! Возьми ее жизнь! Насыться и оставь нам Пастыря! Сохрани силу цирка! Сохрани пляску огня!
Толпа подхватила последние слова, негромким, монотонным напевом:
– Сохрани Пастыря! Сохрани Пляску!
Индирра зажмурилась. Это было хуже, чем она думала. Они не просто «очищали» ее. Они предлагали ее в качестве искупительной жертвы древней силе, питающей Игниса, чтобы та оставила его самого в покое. Чтобы его сила сохранилась… ценой ее сожжения.
Мавра опустила посох в пульсирующую чашу. Жидкий огонь не обжег дерево. Он обвил посох, как живая змея, и пополз вверх, к черепу. Глазницы вспыхнули не угольками, а двумя ядовито-зелеными огоньками. Старуха направила посох на Индирру.
– Гори, дитя, – прошептала она, и в ее голосе прозвучала неподдельная жалость, смешанная с фанатичной решимостью. – Гори ради него. Ради нас всех.
Из кончика посоха вырвался тонкий язык багрового пламени. Не того теплого, что у Игниса. Холодного, липкого, как кровь. Он потянулся к Индирре, к ее груди, прямо к сердцу.
Индирра вжалась в холодный камень, ожидая всепоглощающей боли. Но пламя… не жгло. Оно лизало ее кожу. Холодными, отвратительными прикосновениями, как язык гигантской ящерицы. Оно струилось по ее шее, между грудями, по животу, оставляя за собой не ожоги, а ледяные полосы, покрытые инеем. И с каждым прикосновением она видела их.
Тени. Неясные очертания в клубах дыма, поднимающегося от чаши. Женские силуэты. Десятки. Их лица были размыты страданием, но в некоторых она узнавала черты из дневника Игниса. А одна… была яркой.
Ярко-рыжие волосы, печальные глаза. Кинэра. Она стояла ближе всех, ее призрачная рука протянута к Индирре. Не в угрозе. В предупреждении. Ее беззвучные губы шевелились:
"Беги... Пока не поздно... Он не сможет... удержать..."
Холод пламени проникал под кожу, сковывал мышцы, леденил душу. Знак на запястье под веревкой бешено пылал, пытаясь противостоять, но древняя магия ритуала подавляла его.
Индирра чувствовала, как что-то вытягивается из нее. Не жизнь. Не душу. Связь. Ту самую нить, что протянулась от знака на ее запястье к шраму на его груди. Ее воспоминания о нем – о сарказме, о ярости, о страсти, о той мимолетной уязвимости – стали тускнеть, замещаясь ледяной пустотой.
Ритуал работал. Огонь забирал ее связь с Игнисом, чтобы передать ее древней силе в чаше. Чтобы сделать ее чистой жертвой.
– Нет! – закричала она уже не от страха, а от отчаяния. От потери его. – Нет!
И тогда случилось.
Он появился не из толпы. Он материализовался из самого воздуха перед алтарем, из клубов едкого дыма.