Он скрывался в своем зеркальном фургоне, ставшем теперь не логовом силы, а убежищем умирающего зверя. Воздух там был спертым, пропитанным запахом лекарственных трав (которые Мавра, сраженная раскаянием, приносила тайком), старой крови и… угасания. Зеркала, некогда множившие его власть, теперь отражали лишь жалкую картину.
Его тело, всегда бывшее воплощением силы и контроля, было изувечено. Трещины, оставленные древним огнем ритуала, не заживали. Они зияли темными, воспаленными полосами на его смуглой коже, как карта страданий. Иногда из них сочился не свет, а гной и сукровица. Его пламя… оно едва теплилось.
Когда он пытался вызвать искру, из пальцев вырывался лишь слабый, коптящий дымок, оставляющий на коже болезненные, черные ожоги, которые заживали мучительно долго, как у обычного человека.
Его медно-огненные волосы потускнели, стали ломкими, у висков пробилась седина. Самое страшное – его глаза. Золото в них померкло, став тусклым, как потускневшая латунь. В них не было сарказма, не было ярости. Только глубокая, всепоглощающая усталость и немой вопрос: Зачем?
Индирра стала его тенью. Она ухаживала за ним, меняла повязки на самых страшных ранах, кормила с ложки, когда он был слишком слаб. Она видела, как он ненавидит свою немощь, как сжимает кулаки, пытаясь вызвать хоть искру былой силы, и как бессильно роняет руку, когда получается лишь очередной болезненный волдырь на ладони.
Она видела, как он смотрит на свои шрамы в зеркалах – старые, от жертв, и новые, от его жертвы ради нее. И в этом взгляде была не гордость. Была тоска по утраченной мощи. По своему проклятому, но знакомому я.
Знак на ее запястье горел теперь не тревожно, а настойчиво. Как сердце, бьющееся в унисон с его агонией. Он тянулся к нему, излучая тепло, пытаясь согреть его угасающую сущность. Индирра чувствовала это. Чувствовала, как ее собственная внутренняя искра, разожженная им же, бурлит, требуя действия. Требуя жертвы.
Однажды вечером, когда она накладывала свежую мазь на глубокую трещину на его плече (она плохо пахла, как гниющая плоть), он не выдержал. Его рука, некогда сильная, а теперь тонкая и проступающая венами, схватила ее за запястье. Не больно. Слабо. Но с отчаянной решимостью.
– Хватит, – прошептал он, его голос был хриплым, как шелест сухих листьев. – Оставь меня, Индирра. Уйди. Пока… пока еще можешь. Пока я не стал… обузой. Пока ты не возненавидела меня за эту… немощь.
Она посмотрела на его руку, держащую ее за пылающий знак. На его потухшие глаза. На его страдающее тело. И ее решение созрело. Окончательно. Безумно. Необходимо.
– Нет, – сказала она тихо, но так, что он вздрогнул. – Я не уйду. Но я не могу смотреть, как ты угасаешь. Как боль пожирает тебя изнутри.
Она высвободила запястье и положила свою ладонь ему на грудь, поверх старого шрама-пламени. Знак на ее руке вспыхнул ярче.
– Ты кормил Огонь болью других. Болью любви. Возьми мою. Возьми мою боль. Мою жизнь. Если это вернет тебе силу… я отдаю.
Его глаза расширились. Не от жадности. От ужаса. Он попытался оттолкнуть ее руку, но сил не хватило.
– Ты… с ума сошла? – он закашлялся, долго, мучительно. – После всего, что ты прочитала? После того, что видела? Я не… не стану тем, кого ты возненавидишь! Я не превращу тебя в пепел! Не стану тюремщиком твоей боли ради своей… жалкой искры!
– Это не жалкая искра! – вскрикнула она, и в ее голосе впервые зазвучала ярость. Ярость против его смирения, против его готовности сгнить в ничтожестве. – Это ты! Твой огонь! Твоя сила! Твоя суть! И я не предлагаю тебе стать тюремщиком! Я предлагаю… танец. Последний танец. Где моя боль станет твоим пламенем. Где твоя агония… станет нашим экстазом. Где мы сольемся не в пепел… а в нечто новое. Или умрем, пытаясь.
Он смотрел на нее, пораженный. На ее пылающий знак. На ее глаза, полные не страха, а безумной решимости и… любви. Той самой любви, что была смертельным ядом для его проклятия. Но теперь… теперь она предлагала ее не как жертву, а как партнерство. Как трансформацию.
– Ты… безумна, – прошептал он, но в его потухших глазах мелькнул крошечный огонек. Не силы. Интереса. Вызова. Признания ее дерзости. – Последний танец? На краю могилы? Или на краю возрождения?
– На краю всего, – ответила она, вставая. Она протянула ему руку. Не для поддержки. Для приглашения. – Танцуй со мной, Игнис. Как тогда на углях. Как тогда в зеркалах. Только теперь… пусть огонь будет внутри. Пусть боль… станет мостом.
Он колебался мгновение. Потом его худая, покрытая шрамами рука медленно поднялась и вложилась в ее. Его пальцы были горячими от лихорадки. Но прикосновение было твердым. Решительным.