Они стояли посреди зеркального фургона. Не было музыки. Только их прерывистое дыхание и тиканье часов, отсчитывающих последние секунды чего-то старого.
Индирра сделала первый шаг. Медленный, нерешительный. Он последовал за ней. Его движения были скованными, болезненными. Каждый шаг давался с усилием. Но он шел.
Она притянула его ближе. Их тела соприкоснулись. Его кожа под тонкой рубашкой была горячей, шершавой от шрамов и трещин. Ее платье было тонким, льняным. Знак на ее запястье, прижатый к его спине, пылал. И тогда началось.
Слабая, неконтролируемая искорка вырвалась из его ладони, лежащей на ее талии. Она впилась ей в кожу чуть ниже ребер. Острая, жгучая боль всколыхнулась. Индирра вскрикнула.
Но прежде чем крик смолк, боль… превратилась. Она не утихла. Она расплылась горячей, тяжелой волной по ее животу, опустилась вниз, к промежности, заставив ее содрогнуться от неожиданного, пронзительного наслаждения. Как будто ожог открыл шлюзы для потока чистого экстаза.
– Ох… – вырвалось у нее, и она прижалась к нему сильнее, не отстраняясь, в поисках… большего.
Игнис вздрогнул. Он почувствовал? Через прикосновение? Через их связь? Его глаза, тусклые, расширились.
Он сделал еще шаг, поворачивая ее. Его нога запнулась, он чуть не упал, инстинктивно схватив ее за плечо. Из его пальцев брызнули крошечные, черные искры-слезы. Они обожгли ее кожу на плече и шее. Боль была острой, как укусы ос. Но мгновенно, как и в первый раз, она растворилась в волне сладкого, томного жара, разлившегося по груди, заставившего соски налиться и болезненно обостриться под тканью платья.
Она застонала, запрокинув голову.
– Чувствуешь? – прошептал он, его голос был хриплым, но в нем появился новый оттенок – изумление, смешанное с пробуждающейся жаждой. – Твоя боль… она… оживляет?
Он не ждал ответа. Он наклонился, его губы нашли место на ее шее, где черные искры оставили маленькие, тлеющие точки. Он не поцеловал. Он прикоснулся языком. Горячим, шершавым.
Боль от ожога смешалась с влажным жаром его прикосновения и снова трансформировалась. На этот раз в электрический разряд, побежавший по позвоночнику прямо вниз, к уже влажной, пульсирующей точке между ног.
Она вскрикнула, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя под ними бугры шрамов и липкую влагу воспаленных трещин.
Их танец перестал быть хаотичным. Он стал ритуалом. Каждое движение, каждое прикосновение порождало искру его угасающего, неконтролируемого пламени. Каждая искра обжигала ее кожу – на бедре, на бедре, на внутренней стороне запястья. И каждая боль мгновенно превращалась в волну все более сильного, всепоглощающего экстаза.
Он не управлял огнем. Он отдавался ему. И она отдавалась боли-наслаждению. Они кружились медленно, в такт их тяжелому дыханию, в такт бешеному стуку их сердец.
Зеркала вокруг множили их фигуры – его изможденную, покрытую шрамами, но излучающую новую, странную энергию; ее – гибкую, залитую потом, с пылающим знаком, с крошечными дымящимися точками ожогов на коже, которые были не ранами, а вратами в бездну наслаждения.
Он сорвал с нее платье. Ткань спала легко, обнажая кожу, покрытую пятнами от его искр – красными, чуть обугленными, но странно… сияющими изнутри теплым светом. Каждое пятно было эпицентром бушующего внутри нее пламени желания. Он смотрел на нее не с вожделением хищника. С благоговением алхимика, видящего, как свинец боли превращается в золото экстаза.
Его одежда пала следом. Его тело было картой разрушения – шрамы, трещины, воспаления. Но теперь, в отсветах ее знака и его собственных, редких искр, оно выглядело не жалко. Оно выглядело сакрально. Как жертвенный алтарь. Как поле битвы, где рождается нечто новое.
Он опустил ее на груду подушек перед зеркальной стеной. Не с яростью, как тогда после спасения из клетки. С бесконечной, трепетной нежностью, смешанной с отчаянной потребностью.
Прижался губами к одному из ожогов на ее груди. Больно. Горячо. Затем – волна экстаза, заставившая ее выгнуться и застонать.
Его язык скользнул ниже, к другому ожогу на животе. Снова боль-превращение, волна жара, залившая внутренности. Он исследовал ее тело, как карту сокровищ, каждое место, тронутое его неконтролируемым пламенем, становясь источником нового витка наслаждения.
– Индирра… – прошептал он, его губы были у самого чувствительного ожога – на внутренней стороне бедра, близко к тому месту, где пульсировала вся ее сущность. – Моя… последняя искра…