Слова повисли в сыром воздухе, тяжелые, как свинец. Индирра замерла. Не от страха за себя. От ужаса перед возможностью, которая маячила перед ним. Перед искушением вернуться в знакомую, пусть и адскую, мощь. Перед тем, что он мог выбрать.
– Ты... можешь? – прошептала она, ее сердце (их сердце?) бешено заколотилось, отдаваясь болью в боку и эхом в его груди.
Он медленно кивнул. В его взгляде не было лжи.
– Чувствую... как щель. Как трещину в новой коже. Туда можно пролезть. Вернуть все. Но для этого... – Его рука сжалась на ее боку, не причиняя боли, а ища опору. – ...нужно отвергнуть этот рассвет. Наш рассвет. Нужно снова стать Пожирателем. Теми, кого ты... возненавидишь. Кого я возненавижу.
Он замолчал. Тишина между ними наполнилась гулом дождя и громким стуком одного на двоих сердца. Индирра видела борьбу в его глазах. Не ту яростную схватку с судьбой, что была раньше, а тихую, глубокую внутреннюю битву. Битву между тенью древнего инстинкта выживания, зовущего к знакомой силе, пусть и проклятой, и хрупким, невероятно ценным светом того, что они обрели. Любви. Связи. Человечности.
Она не сказала ничего. Не умоляла. Не просила. Она просто смотрела на него. Впустила его в свою душу, в свой страх потерять его в бездне старой силы, в свою безусловную любовь к тому, кем он стал с ней. В свою веру в их пламя.
Игнис вздохнул. Глубоко. Шумно. Как человек, сбрасывающий невероятную тяжесть. Дрожь в его руке на ее боку стихла, сменившись твердым, теплым прикосновением. Золотой свет в его глазах не вспыхнул яростью прошлого, а заиграл мягкими, теплыми искрами – отражением ее собственной надежды.
– Нет, – произнес он тихо, но с такой окончательностью, что слово перекрыло грохот ливня. – Я не стану тем... кем был. Не стану Пожирателем. Не стану тюремщиком собственной души и палачом твоей. – Он наклонился, его лоб коснулся ее лба. Их дыхание смешалось – одно дыхание на двоих. – Я выбрал этот рассвет, Индирра. Выбрал нашу общую тень и наше общее солнце. Выбрал... быть человеком. С тобой. Пока время отпустит.
Он отстранился лишь настолько, чтобы его губы могли коснуться ее кожи. Не страстно, как прежде, а с бесконечной нежностью и... благодарностью.
Его поцелуи легли, как теплые капли, на следы их общего пути: на старый ожог от углей на ее щиколотке, на шрам от его черного пламени на предплечье, на синяки от его яростных пальцев, оставшиеся после ночи на пепле. Каждый шрам был вехой. Каждый – напоминанием.
Затем его губы опустились к самому важному месту. К сложному золотому знаку на ее боку – символу их единства, их спасения, их новой судьбы. Поцелуй был долгим, трепетным, полным священного признания.
– Ты, – прошептал он, его губы все еще касались знака, а голос вибрировал от эмоций, – ты мой последний огонь, Индирра. Последняя искра вечного пламени, что горело во тьме. Самая яркая. Самая чистая. Та, что не сожгла, а... возродила. – Он поднял глаза, и в них стояли слезы, смешиваясь с дождевой водой. Слезы не печали. Освобождения. – И ты... – его рука дрогнула, но он поднял ее, коснувшись дрожащими пальцами ее щеки, смывая дождь и кровь, – ...ты мой первый рассвет. Первый свет... без боли. Первый день... настоящей жизни. Нашей жизни.
Он поцеловал ее. Не как дух Огня, жаждущий силы. Не как учитель, утверждающий власть. Как человек. Как мужчина, любящий женщину.
Поцелуй был медленным, глубоким, исследующим заново знакомые губы, но открывающий в них бездну новой нежности и хрупкой надежды. В нем была горечь утраченного бессмертия, сладость обретенной свободы и безмерность любви, ради которой он отринул вечный огонь.
Индирра ответила на поцелуй, растворившись в этом новом ощущении. Она чувствовала вкус его губ – соленый от слез и дождя, земной, человеческий.
Чувствовала его дрожь – не от слабости, а от нахлынувших чувств, которые были теперь и ее дрожью.
Чувствовала его сердцебиение – ровное, сильное, смертное – под своей ладонью, прижатой к его груди. Там, где под мокрой тканью чувствовались шрамы: старый знак Пламени, тусклый теперь, и новая ветвь, выжженная ее рукой в порыве страсти и силы. Его сердце билось для них. Для их общего будущего.
Когда поцелуй закончился, они просто смотрели друг на друга в сером свете утра, пробивающемся сквозь пелену дождя.
На востоке, за тучами, угадывалось просветление. Рассвет. Его первый рассвет как смертного человека. Их первый рассвет вместе.