А я сейчас… не в лучшей форме для демонстраций.
Усталость ещё сидела в мышцах. Якорь ещё выравнивался. И внутри всё ещё было ощущение, что часть меня держит невидимую руку на пульсе реактора, хотя я уже на поверхности.
Мне нужна была информация. Не трупы.
Я снова двинулся, удерживая дистанцию. Следом. Как они — система. Только моя система проще: глаза, шаги, терпение.
Пятёрка шла уверенно, но не спешила. И это было самым показательным.
Если бы они боялись, что добыча уйдёт, они бы рванули. Если бы они были уверены, что добыча рядом — они бы сомкнули кольцо.
А они шли так, будто знали: цель здесь. В зоне досягаемости. И никуда не денется.
«Вы не охотники, — подумал я. — Вы патруль. Причём патруль, которому нельзя ошибаться».
И это было хуже.
Охотник может сорваться. Охотник может ошибиться. Охотник может поддаться.
Патруль не имеет такого права. Патруль делает то, что ему сказали. И если ему сказали «взять претендента», он будет брать. Не потому что хочет. А потому что это — единственный способ остаться живым в их системе.
Я поймал ещё один обрывок фразы.
— …если это действительно он, — сказал пружинящий, — может, он…
— Не фантазируй, — резко оборвал замыкающий. — Нам не платят за мечты.
«Платят». Хорошее слово. Не «служим», не «охраняем», не «сдерживаем». «Платят».
Значит, это не вера. Это контракт.
Я шёл и слушал. И чем больше слушал, тем яснее становилось: пятёрка не хочет лезть в глубину, не хочет связываться с тем, что «слишком чистое». Но они всё равно идут.
Потому что выбора нет.
И вот поэтому я не атаковал.
Пока.
Я просто шёл следом, будто случайный путник, который оказался на той же дороге. Держал дистанцию. Смотрел, как они сканируют пустыню и делают вид, что контролируют хаос.
А внутри у меня постепенно складывалась схема.
Пять точек в песке — это не угроза.
Это сигнал.
И если я сейчас дернусь слишком рано — на месте пяти точек появится пятьдесят. И среди них уже не будет тех, кто жалуется на «старших». Там будут те, кто молчит и делает.
Я позволил им идти.
И пошёл за ними.
Потому что иногда лучший способ спрятаться — это идти рядом и смотреть, куда тебя ведут.
Я шёл за ними долго. Настолько долго, что пустыня успела несколько раз сменить настроение: от ровного, почти ленивого зноя — к злому, сухому ветру, который забивает песок в глаза и скрипит на зубах. Они это учитывали. Я — тоже.
Пятёрка двигалась не просто слаженно — регламентировано. Каждые сорок–пятьдесят минут менялся ведущий. Не резким жестом, не командой — просто один сбавлял шаг, другой незаметно выходил вперёд. Боковые сходились ближе, замыкающий делал пару лишних шагов, как будто проверяя хвост. Всё — без слов. Даже без взглядов.
Я отмечал это автоматически, почти машинально. Кто и как дышит. Кто чаще касается амулета. У кого плечи напряжены сильнее. У кого движения «чистые», а у кого — с микрозадержкой, будто он каждый раз ждёт подтверждения от невидимого диспетчера.
Иногда они останавливались. Не на привал — на проверку пустоты. Стояли, расходясь на заранее отмерённые дистанции, и молчали. В такие моменты пустыня становилась слишком тихой, и даже монстры, если где-то рядом и были, предпочитали не высовываться.
Я видел главное: они боятся не меня.
Они боятся того, что будет написано в отчёте.
Это читалось в мелочах. В том, как сканирующий дважды перепроверял одно и то же место, хотя фон был чист. В том, как «нос» несколько раз останавливался без видимой причины, будто прикидывал — достаточно ли аккуратно они двигаются. В том, как замыкающий пару раз бросал короткий взгляд на небо, словно там висел глаз, который мог моргнуть.
И один из них… сомневался.
Я заметил это не сразу. Сначала — мелочи. Он чуть чаще оглядывался. Иногда отставал на шаг, а потом торопливо нагонял, словно спохватывался. Его вопросы были не прямыми — осторожными, обёрнутыми в «просто уточняю».
— Фон всё ещё чистый, — сказал он. — Слишком чистый. Может, мы зря тут кружим?
— Работаем по инструкции, — ответил ведущий. — Не философствуй.
— Я не философствую, — упрямо буркнул тот. — Я думаю.
И вот тут я почти улыбнулся.
— А если он не враг? — вырвалось у него чуть позже. Тихо. Слишком тихо для пустыни.
Ответ последовал сразу, жёсткий, как щелчок замка:
— Не нам решать.
— Нам вообще ничего не решать, — добавил замыкающий, и в его голосе не было ни злости, ни сомнений. Только усталое принятие.
Я шёл и слушал, и внутри складывалась простая, неприятная картина.