— Ты хочешь, чтобы нас стерли?!
Я замер на полшага. На мгновение. Потому что услышал не «нас убьют». А «нас сотрут».
И в голове сложилось ровно так, как и должно было сложиться:
Вас держат на коротком поводке.
Не фигурально. Буквально.
Не просто правила. Ограничитель. Стена, которую нельзя пересечь — иначе не «накажут». Иначе удалят.
Я ухмыльнулся, но без радости.
— Понятно, — сказал я тихо. — Теперь понятно.
Левый атаковал снова — как будто моя пауза была шансом вернуть контроль. Он пошёл серией быстрых ударов: воздухом в руки, песком в ноги, короткими импульсами по якорю через фон.
Я отбивался клинком, экономно, но каждый удар по якорю отзывался в груди как неправильное биение. Доспех держал, но отдача копилась. Это было похоже на драку в доспехах с кувалдой: тебя не пробивают, но разбалтывают.
Я сделал ещё один выбор. Неприятный.
Перестал играть.
Перестал оценивать.
Перестал «узнавать».
Я пошёл на убийство.
Первым — правый.
Он уже был поврежден, рука висела плетью, но он всё ещё пытался давить на основу. И именно это делало его опаснее левого: левый бил по телу и ритму, правый — по моему внутреннему основанию.
Я шагнул к нему в момент, когда левый замахнулся очередной воздушной связкой. е отбил её. Принял.
Удар пришёл в грудь, сбил дыхание, как будто меня пнула лошадь. Доспех погасил часть, но тело всё равно согнулось. Песок из лёгких не вышел — он там появился.
Но этот удар позволил мне оказаться в нужной точке — ближе к правому, чем левый рассчитывал.
Правый поднял ладонь. Я видел его глаза — в них была не ненависть. В них была паника профессионала: «если сейчас не остановлю — нас обоих спишут».
Я рубанул.
Клинок вошёл в шею. Не красиво. Не как в кино. Просто вошёл, потому что он был ближе, чем должен.
Правый дернулся, захрипел и упал на песок, хватаясь за горло. Защитные символы на его груди вспыхнули на секунду — и погасли. Как лампочка, которую выключили.
Левый остановился так резко, будто кто-то ударил его по затылку.
Я почувствовал, как его магия дрогнула. Как будто он на мгновение потерял не контроль — смысл.
— Ты… — выдохнул он. — Ты не понимаешь…
— Я как раз начинаю понимать, — ответил я и шагнул к нему.
Он отступил, но не в панике. Он пытался держать форму, даже когда форма уже трещала.
Он сделал то, чего не делал раньше: поднял силу чуть выше. Не до «предела», но выше, чем разрешено. Я это почувствовал сразу — фон стал гуще, тяжелей.
И тут же он сам себя остановил.
Стиснул зубы, выругался, и снова спустил поток.
— Не выше, — сказал он уже себе, как молитву.
Я выдохнул.
— Вот и всё, — сказал я. — Это и есть ваша жизнь?
Он бросился.
Прямо, без хитрости. Как человек, которому больше не на что опереться, кроме собственного тела и злости.
Я встретил его клинком.
Он попытался выбить оружие, ударил по запястью, снова и снова, быстро, грамотно. Клинок дрожал, рука немела. Я чувствовал, как суставы устают. Как мышцы становятся тяжёлыми.
Он ударил по якорю — коротко, почти незаметно. И мне на секунду показалось, что меня ведёт назад, вглубь, в зал реактора, к тем жгутам, которые пытались сделать меня узлом.
Я рявкнул — не от боли, от злости — и ударил лбом в его нос.
Противник отшатнулся, кровь капнула на песок. Он моргнул. Я не дал ему восстановить дистанцию.
Рубанул по бедру. Потом по плечу. Потом по животу — не глубоко, но так, чтобы дыхание сбилось.
Он всё ещё держался.
— Не… — выдохнул он, будто хотел сказать что-то ещё.
— Не выше, — закончил я за него.
Он смотрел на меня ненавидяще. Но в этой ненависти была не моя вина. Там была его жизнь, которую ему запретили прожить.
Я сделал последний шаг.
И вонзил клинок ему под ребро, туда, где доспехи редко закрывают полностью.
Он захрипел, попытался ударить в ответ — рука поднялась и упала, как чужая.
Я выдернул клинок, и он осел на песок, медленно, почти аккуратно, словно не хотел пачкать форму.
Доспех на мне погасил последнюю вспышку его магии — слабую, уже без смысла.
Я стоял и дышал.
Дышал тяжело, по-настоящему. В груди жгло. Шея болела так, будто мне туда забили камень. Якорь внутри бился неровно — не от ранения, а от того, что по нему били слишком долго и слишком точно.
Я посмотрел на двоих мёртвых.
На одного сломанного, который всё ещё был где-то рядом — я слышал его сиплое дыхание, но не видел.
И впервые за долгое время мне не хотелось ни сарказма, ни красивой финальной мысли.