Иногда по ним пробегал слабый разряд — как статическое электричество.
Реактор действительно работал.
Чем ниже я спускался, тем меньше было песка и тем больше — завалов. Каменные обломки, куски металла, остатки каких-то панелей. Место не выглядело «разрушенным» как город после войны. Оно выглядело заваленным намеренно. Как будто кто-то в какой-то момент сказал: «мы больше не хотим, чтобы сюда ходили», и обрушил часть шахты.
Умное решение.
Потому что снаружи всё выглядит естественно: просто песок, просто дюна. А внутри — лабиринт из обломков, который замедляет любого, кто решит лезть.
Я продирался через завал осторожно. Не потому что боялся. Потому что завал любит шум. А шум в замкнутом пространстве любят ловушки.
В одном месте камень под ногой сдвинулся, и я успел схватиться за выступ. Обломок, который сорвался, глухо ударился о стену и покатился вниз.
Я замер и прислушался.
Ответа не было.
Но якорь неприятно дрогнул, будто отметил: «вот здесь — пустота, и она слушает».
Очень мило.
Я пролез дальше и наконец вышел в первый коридор.
И тут отличие от первого города стало очевидным сразу, с порога.
В первом городе было ощущение «жизни прошлого»: склады, помещения, следы быта, даже хлам — как память. Там цивилизация умерла, но её скелет ещё сохранял форму.
Здесь — не было даже намёка на быт.
Коридор был ровный, жёсткий, без украшений. Свет — не светильники, а встроенная подсветка, которая срабатывала на движение. Стены — гладкие панели, местами покрытые сеткой символов, но не декоративных, а технических: маркировка, контуры, узлы. Пол — с направляющими линиями, как в цехе, чтобы техника и люди двигались по маршруту.
Объект. Производство. Станция.
Я прошёл несколько десятков метров и увидел первую развилку. На стене рядом — знак. Не руна. Не герб. Простой указатель, который когда-то должен был читаться любым техником.
Я не мог его прочитать.
Но смысл понял.
Левый коридор — к обслуживанию.
Правый — к ядру.
Фон справа был тяжелее. Грязнее. И опаснее, чем казался.
Я остановился и на секунду позволил себе короткую усмешку.
— Ну да, конечно… — пробормотал я. — Давайте сразу к сердцу. Зачем нам разминка.
Я пошёл направо.
С каждым шагом импульсы реактора становились сильнее. Не громче — ближе. Я их не слышал, а чувствовал. Как будто кто-то медленно крутит огромный маховик где-то впереди, и от этого дрожит воздух.
Остаточные защитные контуры проявились на третьем повороте.
Сначала просто: на стенах начали проступать тонкие линии света, когда я проходил рядом. Контуры реагировали на моё присутствие, но не атаковали. Они… считывали.
Потом стало хуже.
Пол на одном участке был покрыт сеткой, которую я заметил только потому, что песчинки на ней лежали иначе. Я остановился и присел. Провёл пальцем — и почувствовал слабую вибрацию.
Ловушка. Импульсная. Старого типа.
Если наступить — получишь разряд по ногам, потом по якорю, потом по голове. В каком порядке — зависит от настроения системы.
Я обошёл её по краю, держась ближе к стене.
И понял ещё одну вещь.
Этот город не просто «опаснее». Он честнее.
Первый город был развалинами, которые случайно оказались с живым сердцем. Он пытался убить меня потому, что я лез в его глубину.
Этот город создан так, чтобы убивать всех, кто не должен здесь быть. И у него это встроено в архитектуру.
Я дошёл до следующей двери — толстая панель, без ручек, с углублением под ладонь. Приложил руку, и дверь открылась сразу. Без задержки. Без «проверки», как ворота в первом зале.
Это было нехорошо.
Слишком легко.
Я вошёл и оказался в помещении, похожем на шлюз: низкий потолок, узкие стены, две двери — одна за мной, одна впереди. И как только я сделал шаг внутрь, дверь за спиной закрылась.
Тихо.
Почти ласково.
Я остановился и медленно выдохнул.
Фон в шлюзе стал плотнее. Вязкий. Как будто воздух загустел. Якорь сразу отозвался неприятной тяжестью.
И я понял: вот теперь система действительно заметила меня.
Не как случайного зверя. Не как пыль. А как объект, который пришёл к ядру.
Слабые импульсы реактора прошли чаще.
Остаточные контуры на стенах вспыхнули и погасли, будто кто-то внутри «проверил линию».
Я стоял в этом шлюзе, и у меня было странное чувство: не то что «страшно», а то что ты вошёл в помещение, где никто не должен быть, и тебя уже видят. Без эмоций. Без злости. Просто фиксируют.
Фон опаснее, чем кажется.