Дальше начались метки.
Не голограммы, не «карты» как в первом городе. Скорее остаточные следы на стенах: потёртые символы направления, цифры, обрывки маркировки на металлических панелях. Некоторые я понимал просто по логике: вентиляция и кабельные каналы всегда ведут к сердцу. Некоторые — по ощущениям: магический фон был почти мёртвый, но местами вспыхивал слабым импульсом, как эхо старой команды.
И я шёл на это эхо.
Пустота давила. Здесь даже звук шагов был неправильный. В обычном подземелье ты слышишь, как воздух «живет»: где-то капает, где-то шуршит, где-то трещит металл. А здесь было ощущение, что воздух специально держит себя в руках, чтобы не привлечь внимание.
Я пару раз останавливался и прислушивался. Якорь бился ровно, но без ответа. Будто в пустоту.
И вот на этом фоне мелочи начали цеплять взгляд сильнее.
Инструменты.
Один раз я увидел, как на полу лежит резак. Не валяется — лежит. Рядом — коробка с крепежом, крышка открыта, часть деталей высыпана, как будто кто-то торопился и не стал собирать. Чуть дальше — перевёрнутая тележка. На стене — следы от удара, словно её снесли плечом.
Я присел, поднял резак. Лёгкий, удобный, рассчитанный на работу в узких местах. Рукоять была стёрта так, будто его держали часто. И бросили резко.
Не «оставили». Именно бросили.
Я не люблю такие выводы, но иногда факты сами складываются.
— Эвакуация, — пробормотал я. — С паникой.
Дальше стало ещё очевиднее.
Аварийные перекрытия. Перекрытые шлюзы. Задвижки, заклиненные в положении «закрыто». Местами на полу — следы волочения, как будто тащили нечто тяжёлое. Местами — тёмные пятна, которые не были кровью, но были чем-то… органическим. Только без запаха. Всё выгорело временем и сухостью.
Я не находил тел.
Ни одного.
Это было самое тревожное. Даже если цивилизация ушла организованно — кто-то должен был не успеть. Кто-то должен был упасть. Заблудиться. Сломаться. Остаться в перекрытом секторе.
Но здесь было ощущение стерильности, как в комнате, где всё убрали после грязной работы.
Я прошёл в большой зал, который когда-то мог быть рабочей зоной. Стены — утилитарные, потолок высокий, пол в разметке. На полу — куча мелких обломков, как после взрыва или обрушения. Я присмотрелся.
Не обрушение.
Здесь что-то резали, ломали, снимали.
Словно выдирали системы, не заботясь о красоте. Забирали всё, что можно. И делали это быстро.
В углу лежал обрыв кабеля — толстый, с оплёткой. Я поднял его и почувствовал на кончиках пальцев лёгкое покалывание — остатки магического питания. Почти ничто, но достаточно, чтобы понять: этот кабель не должен был быть пустым.
Значит, питание куда-то ушло. Не само. Его забрали.
Глава 19
И снова — никаких следов жизни.
Ни биологической, ни «охранной». Ни скрипа, ни шороха, ни того мерзкого ощущения, когда на тебя смотрит что-то из тьмы. Тут на тебя не смотрели. Здесь тебя игнорировали.
Я двинулся дальше, медленно, методично. Расчищал проходы там, где без этого не пройти. Иногда приходилось залезать в узкие технические коридоры, где потолок давил на плечи. Иногда — обходить завалы через обходные ветки, сверяясь с метками на панелях.
Здесь чувствовалось, что город строили как объект.
Это не жилой комплекс. Скорее инструмент.
И когда он стал бесполезен — его… бросили.
Я остановился у очередной перекрытой двери. На ней были следы когтей — длинные, глубокие. Явно не человеческие. Я провёл пальцами по бороздам и вдруг понял, что именно меня тревожит с самого начала.
Фон был мёртвый.
Не опасный. Не враждебный. Просто мёртвый.
Как пустая батарея.
Но от этого места веяло тревогой, потому что в живом мире даже пустота должна быть живой. Воздух, камень, пыль — всё несёт что-то. А здесь — будто выжали до конца.
— Город не пал, — сказал я вслух, и слова прозвучали чужими. — Его бросили.
И в этом было отличие от всего, что я видел раньше.
Если город пал — значит, кто-то победил. Значит, есть победитель. Значит, можно искать причину.
А если его бросили… значит, причина была такой, с которой не стали спорить.
Я выдохнул, подтянул ремень на рукояти очередного клинка и пошёл дальше — туда, где эхо питания становилось заметнее, а коридоры — шире.
Если реактор здесь потух, мне нужно было понять, кто первым протянул к нему руки.
И почему он ушёл живым. Если ушёл.
Я вышел к реакторному залу и сразу понял: он не сломан — его раскурочили.