Здесь было много «памяти».
Я видел тонкие полосы, едва заметные — словно кто-то когда-то чертил по воздуху линиями света, а потом их стерли, но не до конца. В некоторых местах пространство было чуть «толще», как если бы там когда-то стоял щит или проходила связка. В других — наоборот, тоньше, и там взгляд проваливался, будто в пустую нишу.
Я прошёл вдоль границы, не пытаясь лезть напролом. Понимал: если здесь закрыто — значит, закрыто. А я не в настроении устраивать драку с правилами. Сегодня и так много с кем подрался.
По пути попадались мелочи, которые делали картину ещё более неприятной.
Следы. Не мои. И не свежие следы ног — здесь вообще трудно оставить «след» так, чтобы он был виден, когда вокруг живёт песок. Но я видел вмятины, не от обуви — от чего-то тяжёлого, как будто по краю площадки когда-то стояли люди с таким весом и такой силой, что песок под ними не сдвигался, а сминался.
И ещё — обломки. Не камни, не металл. Маленькие, почти незаметные фрагменты чего-то, что было магией, а потом стало мусором. Один такой я поднял: крошечный осколок чёрного стекла, на котором на секунду вспыхнул знак — и погас. Пустой. Выжженный. Как треснувший кристалл, только нечто менее знакомое.
Я бросил его обратно. Не хотелось таскать на себе ещё одну загадку.
Глава 24
В центре площадки… нет, не в центре. Чуть дальше, на дальнем участке, где пространство дрожало сильнее всего, стояли две фигуры.
Сначала я увидел просто силуэты. Две вертикальные линии на фоне ровного выжженного поля. Одна — в тканевых доспехах, тёмная, будто вырезанная из ночи. Вторая — в более дорогой броне, ближе к коже, с другой посадкой, другой пластикой.
Я прищурился. И якорь отозвался на вторую.
Слишком знакомый рисунок, слишком знакомая «плотность» присутствия, как будто рядом стоял не человек, а узел, через который проходит слишком много всего.
Абсолют?
Возможно. По крайней мере, похоже. Я не видел его ни разу, но чувствовал его рядом, как он смотрит на мир. И вот здесь, на этой площадке, было то же ощущение — как будто воздух становится тяжелей, когда он дышит.
А вот тканевый… тканевый был другим. Он не давил. Он не пытался впечатлить. Он просто был. И это «просто» было хуже любого давления. Как хищник, который не рычит и не бьёт лапой по земле, потому что ему это не нужно.
Я стоял у границы, смотрел на них, и внутри меня вдруг родилась очень бытовая мысль:
«Мне бы сейчас воды. И чего-нибудь поесть. И лечь спать на сутки. А вместо этого — спектакль».
Плохая привычка — оценивать жизнь как расписание. Но я давно заметил: когда вокруг начинается что-то слишком крупное, мозг спасается мелочами. Иначе можно сойти с ума, пытаясь осознать масштаб.
Я огляделся и нашёл место, где можно было хотя бы присесть, не чувствуя себя совсем уж идиотом. У края площадки лежал кусок камня, наполовину утонувший в песке, как сломанный зуб. Я подошёл, сел на него, поджал ноги.
Доспех тихо отозвался ощущением: «я здесь». Хорошо. Хоть кто-то со мной согласен.
Я посмотрел на две фигуры.
Они стояли так, будто времени вокруг не существовало. Словно весь этот мир — пустыня, порталы, города, черви, реакторы — был декорацией к одному действию. И вот сейчас действие начнётся.
Я усмехнулся, почти без эмоций.
— Ну вот… — тихо сказал я. — Хотели зрелищ — получите.
И добавил про себя: «А я обещал себе, что как только всё закончится, я найду нормальную еду. И если вы сейчас устроите вселенскую драку, я хотя бы посмотрю её сидя. Потому что стоя — мне уже лениво».
Ветер так и не появился. Тишина не дрогнула. Песчинки у границы по-прежнему висели, словно кто-то держал их на тонкой нити.
Две фигуры на дальнем участке площадки наконец сдвинулись.
И я понял: шоу начинается.
Я сначала подумал, что глаза врут. Не потому что далеко — это как раз нормально. Просто картинка слишком… правильная. Две фигуры на выжженной площадке, пустой воздух, тишина, искажённый горизонт. Как будто кто-то нарисовал сцену и сказал: «Вот здесь будет важно. Остальные — не мешайте».
Но когда они начали двигаться, сомнения ушли.
Тканевый был первым, кого я смог «прочитать» по пластике. Чёрные тканевые доспехи — не броня в привычном смысле. Не металл, не кожа, не набор пластин. Скорее, многослойная одежда, которая должна мешать… но не мешала. Он двигался сухо, экономно, без лишних жестов. Ни одного движения «для красоты». Ни одного взмаха, который говорит зрителю: «Смотри, как я могу». Он шагнул — и я увидел, что ткань не болтается, не цепляется за песок, не играет на ветру. Её будто вообще не касались законы пустыни.