— Как кто при мне о нем заговорит, так я сейчас же об отце вспоминаю, которого тоже уже на свете нет, — отвечала Ягенка.
Говоря это, она подняла увлажнившиеся глазки к небу. А Мацько покачал головой и сказал:
— Он теперь у Господа Бога и, конечно, получил вечное блаженство, потому что лучше его, пожалуй, не было человека во всем нашем королевстве!..
— Ох, не было, не было, — вздохнула Ягенка.
Но дальнейшую их беседу прервал проводник, который внезапно остановил лошадь, потом поворотил ее, галопом подъехал к Мацьке и закричал каким-то странным, испуганным голосом:
— Боже мой! Смотрите, господин рыцарь, кто-то идет к нам навстречу с холма.
— Кто? Где? — вскричал Мацько.
— Да вон там!.. Великан, что ли, какой?
Мацько с Ягенкой сдержали лошадей, посмотрели в указанном проводником направлении и, действительно, увидали в отдалении, на холме, какую-то фигуру, размеры которой, казалось, значительно превышали обычные человеческие размеры.
— Он верно говорит: детина здоровый, — проворчал Мацько.
Потом он нахмурился, сплюнул на сторону и сказал:
— Чур меня!
— Отчего вы чураетесь? — спросила Ягенка.
— Оттого что я вспомнил, как в точно такое же утро мы со Збышкой на дороге из Тынца увидели точно такого же словно бы великана. Тогда говорили, что это Вальгер Удалой… А оказалось, что это был Повала из Тачева, и ничего худого из этого не вышло. Чур нас!
— Это не рыцарь, потому что идет пешком, — сказала Ягенка, напрягая зрение. — И я даже вижу, что он без оружия, только посох держит в левой руке…
— И ощупывает им дорогу, точно ночью, — прибавил Мацько.
— И еле идет! Слепой он, что ли?
— Так и есть, слепой!
Они поехали вперед и через несколько времени остановились перед стариком, который, необычайно медленно спускаясь с пригорка, ощупывал дорогу посохом.
Это был старик, действительно, огромного роста, хотя вблизи он перестал им казаться великаном. Оказалось также, что он был совершенно слеп. Вместо глаз были у него две красные впадины. Кроме того, у него не было правой руки, вместо которой висел узел из грязной тряпки. Седые волосы спускались у него до самых плеч, а борода доходила до пояса.
— Нет у несчастного ни поводыря, ни собаки, сам ощупью дорогу ищет, — сказала Ягенка, — не можем же мы оставить его без всякой помощи. Не знаю, поймет ли он меня, но я заговорю с ним по-польски.
Сказав это, она проворно спрыгнула с лошади и, остановившись перед нищим, стала искать денег в кожаном кошельке, висящем у нее на поясе.
Между тем нищий, услышав перед собой конский топот и голоса людей, протянул вперед посох и поднял голову, как делают слепые.
— Слава Господу Богу нашему! — сказала девушка. — Понимаете, дедушка, по-христиански?
Он, услыхав ее приятный, молодой голос, вздрогнул, по лицу его пробежал какой-то странный отблеск, как бы волнения и грусти, он закрыл веками свои пустые глазные впадины и вдруг, бросив посох, упал перед ней на колени и поднял руки кверху.
— Встаньте! Я и так помогу вам! Что с вами? — спросила с удивлением Ягенка.
Но он не ответил ничего, только две слезы покатились по его щекам, а изо рта вырвался звук, похожий на стон:
— А!.. А!..
— Боже ты мой! Да вы немой, что ли?
— А!.. А!..
Произнеся этот звук, он поднял руку, сперва перекрестился, а потом стал водить ею по губам.
Ягенка, не поняв его, взглянула на Мацьку, который сказал:
— Что-то он тебе так показывает, словно ему язык отрезали!
— Отрезали вам язык? — спросила девушка.
— А! А! А! А! — несколько раз повторил нищий, кивая головой.
Потом он указал пальцами на глаза, потом выставил вперед обрубок правой руки, а левой сделал движение, похожее на удар меча. Теперь и Ягенка и Мацько поняли его.
— Кто это сделал с вами? — спросила Ягенка.
Нищий снова несколько раз сделал в воздухе знак креста.
— Меченосцы! — воскликнул Мацько. Старик утвердительно кивнул головой.
Настало молчание. Мацько и Ягенка с тревогой переглядывались, потому что перед ними было явное доказательство той безжалостности и жестокости, какими отличались рыцари ордена.
— Строгий суд, — сказал наконец Мацько. — Тяжело его наказали, и бог знает, справедливо ли! Этого мы не узнаем. Хоть бы знать, куда его отвести, потому что это, должно быть, человек здешний. По-нашему он понимает, потому что простой народ здесь тот же, что и в Мазовии.
— Ведь вы понимаете, что мы говорим? — спросила Ягенка.
Нищий кивнул головой.
— А вы здешний?
— Нет, — ответил жестами старик.
— Так, может быть, из Мазовии?
— Да.
— Вы подданный князя Януша?
— Да.
— А что же вы делали у меченосцев?
Старик не мог ответить, но на лице его тотчас отразилось такое страдание, что жалостливое сердце Ягенки вздрогнуло, и даже Мацько, хотя немногое могло растрогать его, сказал:
— Небось изобидели его собачьи дети, может быть, и без вины с его стороны. Ягенка сунула в руку нищего несколько мелких монет.
— Слушайте, — сказала она. — Мы вас не оставим. Вы поедете с нами в Мазовию, и в каждой деревне мы будем вас спрашивать, не ваша ли это. Может быть, как-нибудь догадаемся. А теперь встаньте, потому что ведь мы не святые.
Но он не встал, а напротив, нагнулся и обнял ее ноги, точно поручая себя ее покровительству и благодаря, но и при этом в лице его промелькнуло что-то, похожее на удивление и разочарование. Может быть, судя по голосу, он думал, что стоит перед девушкой, а между тем рука его почувствовала кожаные сапоги, какие носили в дороге рыцари и пажи.
А Ягенка сказала:
— Так и будет. Сейчас подойдут наши воза, вы отдохнете и подкрепитесь. Но в Мазовию вы не сразу поедете, потому что нам надо прежде заехать в Щитно.
При этих словах старик вскочил. Ужас и удивление отразились на его лице. Он раскинул руки, словно желая преградить путь, а из уст его стали вырываться дикие, полные ужаса звуки.
— Что с вами? — воскликнула испуганная Ягенка.
Но чех, подъехавший с Сецеховной и внимательно всматривавшийся в нищего, вдруг с изменившимся лицом обратился к Мацьке и каким-то странным голосом проговорил:
— Боже мой! Позвольте мне, господин, поговорить с ним, потому что вы и не знаете, кто это может быть.
Потом, не спрашивая разрешения, он подбежал к нищему, положил руку ему на плечо и стал спрашивать:
— Вы из Щитно идете?
Старик, как бы пораженный звуком его голоса, успокоился и кивнул головой.
— А не искали вы там своего ребенка?
Глухой стон был единственным ответом на этот вопрос.
Тогда Глава слегка побледнел, еще с минуту всматривался своим рысьим взглядом в лицо старика, а потом медленно и раздельно проговорил:
— Так вы Юранд из Спыхова?
— Юранд! — закричал Мацько.
Но Юранд в эту минуту покачнулся и упал без чувств. Пережитые страдания и усталость с дороги свалили его с ног. Вот уже десятый день шел он ощупью, палкой ища дорогу, голодая, мучаясь и не понимая, куда идет. Не имея возможности спрашивать о дороге, днем руководствовался он только теплотой солнечных лучей, а ночи проводил в канавах у дороги. Когда ему случалось проходить по деревне или когда он встречал идущих навстречу людей, он стонами и движениями руки выпрашивал подаяния. Но редко помогала ему милосердная рука, потому что везде принимали его за преступника, которого постигла кара закона и правосудия. Уже два дня питался он древесной корой или листьями и начал даже сомневаться, что когда-нибудь попадет в Мазовию, как тут внезапно окружили его добрые сердца своих людей, родные голоса, из которых один напомнил ему сладостный голос дочери. Когда же в конце концов было произнесено его имя, волнение его перешло всякие границы, сердце его сжалось, мысли вихрем закружились в голове, и он упал бы лицом в дорожную пыль, если бы его не поддержали сильные руки чеха.