— Вот мой ответ. Я не поверну назад. Я иду войной на Йезд. Я пройду мимо Варатеша и не трону его, если он не решится напасть на меня. Передай это твоему господину.
Скилицез заколебался, прежде чем перевести хамору последнюю фразу.
— Как я должен это переводить?
— Дословно, — ответил Аргун.
Слово «господин», которое употребил Аргун, буквально означало «хозяин собаки».
Родак гневно смотрел на Аргуна из-под густых бровей.
— Когда мой… вождь… услышит об этом, — посмотрим, насколько смешной он найдет твою шутку. Рядом с тобой стоит одноглазый. Скоро ты позавидуешь его участи!
Он повернул коня и поскакал прочь.
За спиной хамора Ариг затявкал, как щенок. Хор смеющихся голосов подхватил насмешку. Аршаумы тявкали и завывали на все лады, провожая Родака этим издевательским концертом, пока тот не скрылся.
Батбайян подошел к Аригу и хлопнул его по спине, безмолвно выражая благодарность.
Пока не стемнело, кочевники продолжали смеяться и гавкать друг на друга.
Однако Горгид не разделял общего веселья. Он записал в свою летопись все, что случилось с посольством Родака, и добавил: «Хаморы живут ныне, стиснутые меж двух страхов: старым — перед западными соседями, и новым — кошмаром по имени Авшар. Один — только память о былом кровопролитии, но второй — ужасная реальность. Я думаю, что Авшар перевесит все остальное».
Виридовикс спросил грека о том, что тот записал.
— Так ты думаешь, стычка с Варатешем неизбежна?
— Похоже на то. Зачем Авшару пропускать нас к Йезду, если он может сдержать нас этими кочевниками? Хаморы для него — всего лишь слепое орудие. Никакого сомнения — Авшар сумеет натравить их на нас.
Виридовикс вытащил из ножен меч и оглядел его — нет ли ржавчины. На самом краю лезвия кельт заметил два крошечных пятнышка. Доведя оружие до удовлетворительного состояния, Виридовикс снова вложил его в ножны и мрачно уставился на огонь. Наконец сказал:
— Думаю, мы побьем хаморов.
— Если ты так думаешь, то не говори таким похоронным голосом, — откликнулся Горгид, даже не пытаясь скрыть тревогу.
Плечи кельта, казалось, поникли под грузом печали.
— В глубине души я в это не верю, — признался Виридовикс. — Пусть аршаумы — отличные бойцы; что толку? Ты сам несколько дней назад говорил: победу приносит колдовство Авшара, а не мужество воинов.
Горгид поджал губы, словно ощутив неприятный привкус во рту. От солдат Авшара требовалось одно: продержаться до того момента, пока в сражение не вступит вся армия противника. Тогда магия князя-колдуна отыщет у врага слабое место… или создаст его.
— Понял! — закричал вдруг Горгид. От волнения он заговорил по-гречески.
Виридовикс подскочил от неожиданности и сердито проворчал:
— Говори на языке, который можно понять.
— Прости. — Слова бурным потоком полились с губ Горгида. Ему пришлось повторить свои бессвязные речи несколько раз, чтобы кельт наконец понял.
Слушая грека, Виридовикс раскрывал глаза все шире.
— Нет, ты, должно быть, самый большой хитрец в мире, — выдохнул кельт. От восторга он испустил громкий боевой клич, а после рухнул на волчью шкуру, служившую ему одеялом, и захлебнулся от хохота. — Лягушки! — просипел он. — Лягушки!..
Горгид высунул голову из палатки.
— Толаи!.. — заорал он.
Глава третья
— Вон он. — Марк показал на чиновника пальцем. — Его имя Итзалин.
— Третий слева? — спросил Гай Филипп.
Трибун кивнул и тут же пожалел о своей неосмотрительности: голова раскалывалась от тупой боли. От любого резкого движения в висках принимались стучать молотки. Вчера Марк слишком много пил и слишком мало спал.
Старший центурион двинулся вперед со словами:
— Его имя значит для меня не больше, чем собачье дерьмо, в которое он превратится, когда я закончу разбираться с ним.
Высокий римский шлем едва не задевал потолок жестким гребнем, от быстрых шагов красный шлем развевался на плечах, кольчуга звенела. Скавр прислонился к косяку, наблюдая за происходящим. Чиновники в ужасе глядели из-за гор пергаментных свитков на это воплощение войны, внезапно возникшее в их маленьком уютном мирке.
Итзалин, погруженный в счета, даже не заметил приближения римлянина. Он продолжал переводить цифры из одной колонки в другую, тщательно проверяя каждый столбец. Итзалину едва перевалило за тридцать, однако это был уже опытный бюрократ. Лицо его было бледным, кожа дряблой, а почерк — уверенным.