Гай Филипп с громким лязгом вырвал меч из медных ножен. Марк бросился вперед — он привел сюда старшего центуриона вовсе не для того, чтобы тот совершил убийство. Однако Гай Филипп с силой опустил меч на письменный стол Итзалина. Чернильница подпрыгнула и перевернулась, костяшки счетов разлетелись в разные стороны.
Чиновник как ужаленный выскочил из-за стола и дико уставился на Гая Филиппа. С криком ужаса он подхватил толстую бухгалтерскую книгу, спасая ее из лужи расплывающихся чернил.
— Что это значит? — вскричал он дрожащим голосом.
— Заткни свою паршивую глотку, ты, мешок гнилых яблок! — басом заревел Гай Филипп. Старший центурион мог перекрыть голосом даже шум битвы; в закрытом помещении его рев звучал просто устрашающе. — Не двигаться! — Он ткнул несчастного бюрократа в грудь, видя, что тот пытается улизнуть. — Ты будешь слушать все, что я сочту нужным тебе сказать!
И Гай Филипп ловко плюнул в чернильницу.
Под пронзительным взором старшего центуриона Итзалин съежился. Что ж, никакого позора в том, что бюрократ перепугался до потери сознания, не было. Огненный взор Гая Филиппа превращал в пыль даже испытанных в боях легионеров.
— Так это ты тот самый гребаный дурень с кочаном капусты на плечах! Это ты валял дурака с жалованьем для моих солдат! — рявкнул старший центурион, кривя губы.
Краска смущения залила сероватое лицо Итзалина.
— Вполне вероятно, что в связи с некоторыми непредвиденными обстоятельствами и задержкой, обусловленной… м-м… досадными недоразумениями и некоторыми промахами в работе, а также… м-м… несколько временных затруднений, усугубленных обилием…
— Хватит молоть чушь! — приказал Гай Филипп. Он не понял и половины из того, что нес бюрократ. Заметив, что все еще держит меч в руке, Гай Филипп вложил гладий в ножны. Теперь он мрачно тыкал в лицо бюрократу пальцем.
Перепуганные глаза Итзалина были прикованы к этому пальцу.
— А теперь слушай меня! Слушай хорошенько, понял? — заговорил ветеран. Итзалин послушно кивнул, не смея поднять глаз. — Это вы, проклятые богами, чернильные души, придумали нанимать солдат! Это вы перестали доверять видессианам, потому что те любили своих господ больше, чем вас. Так? — Гай Филипп встряхнул несчастного чиновника. — Так или нет?
— Я… э-э… Полагаю, что нечто в этом роде действительно имело место, хотя подобная политика… м-м… была внедрена в обычную практику до того, как я имел честь быть переведенным в данный отдел.
— Клянусь членом Марса! Ты что, всегда так разговариваешь? — Римлянин хлопнул себя рукой по лбу, пытаясь осознать услышанное. — Если бы спросили меня, я бы ответил вам так: да вы, ребята, задницей думали!.. Ладно, хрен с этим делом. Слушай, ты, ублюдочный сын козы! Если ты хочешь, чтобы солдаты сражались за деньги, то почему ты вздумал задержать им жалованье? Отвечай, голозадый бюрократ! — Голос Гая Филиппа зазвучал еще громче, хотя Марк не думал, что такое возможно. — А если бы сюда пришли мои солдаты?.. Уж они-то вовсе не такие мягкосердечные добряки, как я, не думай! Знаешь, что бы они с тобой сделали? Они оторвали бы твою ослиную башку и помочились на нее! Будешь знать, как задерживать их деньги!
Казалось, Итзалин с минуты на минуту потеряет сознание. Решив, что с несчастного чиновника, пожалуй, хватит, Марк вмешался:
— Ну, раз уж ты у нас такой мягкосердечный добряк, Гай, то скажи: что же ты с ним сделаешь? Ну коли не станешь отрывать ему голову и мочиться на нее?
— Э? Я? Хм… — Старший центурион на мгновение смешался, но почти сразу же великолепно пришел в себя. Придвинувшись к бедняге Итзалину вплотную, он прошипел тому прямо в глаза: — Даю тебе четыре дня! Ты отправишь нам всё до последнего золотого! И в старых монетах, а не в том мусоре, который чеканил Ортайяс! Иначе я забуду дорожку в уборную и все свои струйки солью на тебя. Ты меня понял?
После третьей попытки Итзалин выдавил:
— Да.
— Вот так-то оно лучше. — Гай Филипп сурово огляделся по сторонам. — А вы, паршивые бездельники, почему не работаете? — зарычал он на ошеломленных бюрократов и скорым шагом покинул комнату.
— Всего вам доброго, господа! — любезно сказал Марк чиновникам, следуя за Гаем Филиппом. Уже в коридоре трибуна посетила удачная мысль. Он снова заглянул в комнату и добавил: — Наемники — ужасные люди. Иметь дело с видессианскими аристократами было куда приятнее, не так ли?
Алипия Гавра весело смеялась, когда трибун рассказывал ей эту историю.