Оказавшись там, я отдался во власть трех чувств, разрывающих меня на части — скорби, голода и жажды. Слезы текли из моих глаз всякий раз, когда я вспоминал об Алисе, и в то же самое время я с жадностью проглотил без всякой остановки одно за другим: апельсин, куриную ножку, грудинку, полбуханки свежего хлеба и две огромные сливы.
Фрукты в какой-то мере утолили жажду, но полностью облегчить те ужасные мучения, которые я испытывал, могло только одно вещество — вода! К тому же в тесном мешке было очень жарко. Солнце грело его беспощадно, и хотя я старался не прикасаться хотя бы лицом к нагретой мешковине, страдания от этого не уменьшались. Однако я не собирался сдаваться, раз уж зашел так далеко.
Скорчившись внутри толстого мешка, как зародыш в материнской утробе, я потел так сильно, что временами мне казалось, будто я плаваю в плодных водах. Внешние шумы слышались мне приглушенно. Всего лишь один раз донесся громкий крик.
Когда погрузка закончилась, я высунул голову из мешка и осмотрелся. Судя по солнцу, было около двенадцати, хотя здесь ни в чем нельзя быть уверенным: и форма, и положение в небе солнца и луны было сильно искажено. Наши ученые заявили, что особо теплый климат долины и удлинение солнца были вызваны особым «волнофокусирующим силовым полем», висевшим над долиной чуть ниже стратосферы. Такое объяснение было ничем не лучше, чем признание воздействия заклинания волшебника, но оно удовлетворяло широкие слои общественности и военных.
Церемония началась около полудня. Я съел последние две сливы из корзины, но не рискнул пить из бутылки, лежащей на дне. Судя по запаху в ней было вино, но нельзя было исключить того, что в него могли добавить Пойло.
Время от времени сквозь музыку оркестра пробивались обрывки псалмов. Затем, внезапно, оркестр смолк, и раздалось могучее: «Махруд — это Бык, Бык из быков, и Шинд — пророк его!»
Оркестр снова начал играть. Сейчас это была увертюра к «Аиде». Когда она почти закончилась, баржа вздрогнула и пошла. Я не ощутил никакого рывка, характерного при буксировке. Тут я вспомнил, что не видел поблизости ни одного буксира, и понял, что присутствую при свершении еще одного чуда. Баржа двигалась сама по себе.
Увертюра закончилась струнным аккордом. Кто-то воскликнул:
— Троекратное гип-гип-ура в честь Альберта Аллегории! — и толпа трижды проревела здравницу.
Шум утих. Было слышно, как бьются волны о корпус баржи. В течение нескольких минут это были единственные звуки, которые проникали ко мне в мешок. Затем почти рядом послышались тяжелые шаги. Я втянул голову в плечи и замер. Шаги приблизились, затем все стихло.
Раздался скрипучий голос Аллегории:
— Похоже, кто-то забыл завязать этот мешок.
Ему ответил другой голос:
— Брось Эл. Не все ли равно?
Я бы благословил этот голос, если бы не одно обстоятельство — он был очень похож на голос Алисы.
Затем в отверстии мешка появилась большая зеленая четырехпалая рука и взялась за тесемки, намереваясь подтянуть их и связать. Одновременно с этим в поле моего зрения попала этикетка, которая была намазана на тесьму, и я успел прочесть: «Мисс Дэниэль Темпер».
Я вышвырнул в реку кости моей матушки!
Почему-то это на меня подействовало гораздо сильнее, чем то, что я теперь нахожусь в завязанном тесном удушливом мешке, и у меня нет ножа, чтобы выбраться наружу.
Голос Аллегории продолжал бубнить:
— Так что, Пегги ваша сестра была счастлива, когда вы уходили от нее?
— Алиса обретёт полное счастье, как только найдет этого Дэниэля Темпера, — произнес голос, который принадлежал, как я теперь понял, Пегги Рурк. — После того, как мы расцеловались, как и подобает сестрам, которые три года не виделись, я ей объяснила все, что со мной произошло. Она начала рассказывать мне о своих приключениях, но я сказала, что уже знаю о большинстве из них. Она никак не могла поверить в то, что мы внимательно следили за ней и ее возлюбленным, как только они пересекли границу.
— Очень плохо, что мы потеряли его след после того, как Поливайнос нагнал их на Адамс-Стрит, — сказал Аллегория. — Будь мы на одну минуту раньше, мы бы поймали его. Ну что ж, пока что мы знаем, что он попытается уничтожить Бутылку — или выкрасть ее. Там его и поймаем.
— Если он действительно подберется к Бутылке, — сказала Пегги, — он будет первым человеком, которому это удастся. Тот агент ФБР, помните, добрался только до подножия холма.
— Если кто-нибудь и сможет это сделать, — проскрипел Аллегория, — то это будет именно Дэн Темпер. Так сказал Махруд, который его очень хорошо знает.
— Интересно, удивится ли Темпер, когда узнает, что каждый его шаг после того, как он ступил на Землю Махруда, был не только реальностью, но и символом реальности? И что мы вели его буквально за нос сквозь аллегорический лабиринт?
Аллегория расхохотался со всей мощью глотки быка в теле крокодила.
— Меня удивляет, не хочет ли Махруд от него слишком много: чтобы он читал в своих приключениях высший смысл? Например, в состоянии ли он увидеть, что вступил в эту долину, как новорожденный вступает в мир — лысый и беззубый? Или то, что он встретил и одолел Осла, который есть в каждом из нас? Или то, что для того, чтобы совершить это, ему пришлось потерять внешний источник своей силы и явное бремя — бидон с водой? И уже затем действовать, полагаясь только на собственные силы, не имея источника внешней силы, на который можно было бы рассчитывать? Или то, что в образе копателей он встретился с воплощенным наказанием человеческого самомнения в религии?
— Он будет очень расстроен, — сказала Пегги, — когда узнает, что настоящий Поливайнос далеко на юге и что это вы сыграли его роль.
— Что ж. — пробормотал Аллегория, — я надеюсь, что Темпер сумеет понять, что Махруд сохранил Поливайноса в его ослином виде, чтобы преподать каждому предметный урок, заключающийся в том, что если уж Поливайнос мог стать богом, то и каждый может этого достигнуть. А если же не может, то он просто недостаточно ловок для этого.
Неожиданно из лежащей в корзине бутылки выскочила пробка, и какая-то жидкость потекла мне на бок.
Я замер, испугавшись, что эти двое услышат хлопок. Но они вроде бы ничего не заметили. Да это было бы вовсе не удивительно. Голос Аллегории громыхал как приличная гроза.
— Он встретил Любовь, Молодость и Красоту — которых нигде не найти в изобилии, кроме этой долины — в лице Алисы Льюис. И ее, подобно всем этим трем качествам, завоевать было очень нелегко. Она отвергла его, манила его, язвила ему, почти лишала рассудка. Ему пришлось одолеть некоторые из своих недостатков — такие, как стыд за то, что он лысый и беззубый, — прежде чем он сумел завоевать ее, а в результате обнаружил, что придуманные им недостатки в ее глазах являются достоинством.
— Не знаю. Хотел было я принять образ сфинкса и задать ему вопросы, чтобы у него был хоть какой-то ключ к его дальнейшей судьбе. Он бы понял, разумеется, что ответ сфинксу состоит в том, что человек сам является ответом на все старые вопросы. По себе, может быть, он понял бы, куда я клоню, когда спросил у него — куда Человек, Современный Человек, идет?
— И когда он найдет ответ на это, он тут же станет богом?
— Если! — загремел Аллегория. — Если! Махруд говорит, что Дэн Темпер всего лишь чуть-чуть выше среднего обывателя в этой долине. Он — реформатор, идеалист, который будет несчастлив до тех пор, пока не бросится с копьем на какую-нибудь ветряную мельницу. Но ему придется не только победить ветряные мельницы внутри самого себя — свои беспочвенные страхи и комплексы — ему еще придется опуститься в самые глубины самого себя и извлечь за волосы утонувшего бога в бездне собственного эгоизма. Если он не сделает этого, с ним будет покончено.
— О, нет, только не это! Я не знала, что Махруд имеет в виду!
— Да! — голос Аллегории стал громче. — Именно это он имел в виду! Он говорит, что Темпер должен найти себя или умереть! Темпер сам захочет, чтобы это было именно так! Он будет одним из беззаботных, полагающихся только на то, что бог будет думать за него, а Пойло — делать. Его не удовлетворит судьба праздного бездельника под этим необузданным солнцем. Он будет первым в этом Новом Мире или предпочтет умереть.