-Что?
Лис молчал, словно хотел и не хотел мне что-то сказать одновременно. Мне казалось, что несколько раз он уже решался что-то сказать, но в последний момент, едва начав набирать воздуха в грудь, раздумывал.
-Да что?
Лис медленно, словно ища поддержки, обернулся к своему другу, но тот с серьезным видом только пожал плечами:
-На меня не смотри, -ответил Рут на неуслышанный мною вопрос.
Шама снова перевел на меня свой тяжелый взгляд и в одну затяжку превратил свою самокрутку в развивающийся по летнему ветру пепел.
-Знаешь что, -медленно произнес лис, словно всё еще не решившись до конца что-то мне сказать, -вообще есть к тебе один разговор.
-Ну, говори тогда, -сказала я, не отрывая взгляда от его лица.
-Не, не здесь, -всё также медленно произнес лис и огляделся, словно ища тех, кто мог нас подслушивать. -Нужна более интимная обстановка.
Он сделал легкое и неуловимое движение рукой, словно опытный фокусник, и уже протягивал мне зажатую между безымянным и средним пальцем визитку бурого цвета. Взяв у него прямоугольник из плотной бумаги с тиснением, я поняла, что это был скорее рекламный флаер. По центру было написано: «Ресторан Тишь. Лучшая европейская кухня. И не только.»
-Что это?
-Ресторан, -лис попытался легко улыбнуться, но было видно, что он просто пытается замаскировать всю ту же борьбу. -Наш ресторан. Приходи сегодня, после закрытия, ближе к полуночи, там и поговорим. Если хочешь.
Последнее предложение прозвучало странно, словно он намекал на что-то, или даже отговаривал меня приходить.
-В каком смысле “если хочешь”? -я всё пыталась выудить из него хоть что-нибудь, или понять наконец что на самом деле он хочет сказать, или что хочет чтобы сделала я, но всё было тщетно, потому что лис будто и сам не знал, чего хотел.
-Да в самом прямом, -в этот раз улыбка лиса была меланхоличной, почти грустной. -Хочешь - приходи. Не хочешь - не приходи.
Я замялась, не зная ни что сказать, ни что сделать, и лис этим воспользовался:
-Бывай, Шира, -сказал он, не очень удачно изобразив свою фирменную веселую улыбку, и снова хлопнул меня по плечу, и в этот раз как-то очень легко, едва прикоснувшись. -Было круто.
Он кивнул своему другу, тот подмигнул мне, и они ушли. Медленно, не спеша, и практически мгновенно растворившись в толпе людей, а я так и не успела ничего ему сказать.
Простояв несколько минут, погруженная в собственные мысли и всё еще пытаясь понять, что же произошло и что значил этот разговор, я отправилась домой. Через минуту я уже перешла на бег, и бежала до самого дома практически без остановки. Вдоль всей улицы, через всю Битцу, и дальше в Чертаново. И если мешок золота жег руки, как горячие угли, то спрятанный в тубусе меч казался мне раскаленным металлом. Мне стоило огромного усилия воли не достать его прямо там, едва я взялась за рукоять, и еще больше потребовалось, чтобы не достать его уже будучи в парке. А когда я оказалась дома я даже забыла закрыть за собой дверь.
Золото отражало лучи солнца так яростно, что от его блеска хотелось прикрыть глаза очками. Оно значило много - возможность закрыть все долги, получить давно вожделенные побрякушки, и вообще жить, по крайней мере какое-то время, совершенно иначе. И одновременно оно было настолько второстепенным, что забежав в свою комнату я бросила тяжелый и звенящий мешок на кровать, начисто забыв о его существовании. Меч был намного, в сотню, в тысячу раз важнее.
Это был мой меч, но к которому приложил руку незнакомый мне и очень искусный мастер. Едва вытащив его из новых, отделанных серебром, сталью и медью ножен, я поняла, что мой меч изменился, и одновременно остался прежним. Новая сталь была темной, многослойной, и имела странный красноватый отлив. Меч казался легким, как игрушка, и не оттягивал руку, даже не напрягал её, но казалось будто наливался тяжестью при рубящем ударе. Рукоять так привычно легла в руку, словно я родилась вместе с этим мечом, но ощущалась она еще удобнее и гармоничнее, чем прежде. Меч сохранил свою длину, но изменил угол острия лезвия, а еще он получил новый, потрясающий, идеальный, безупречный баланс. Не нужно было быть специалистом, чтобы определить это, я поняла эта в первую секунду, как взяла его в руку. Это был восторг.
А еще он был острым. Не таким острым, каким себе представляют нож, даже хороший нож, и не таким, как приснопамятная бритва. Он был по-настоящему острым, как скальпель хирурга, или как кинжалы лиса. Я не нашла в доме ничего из шелка, что не жалко было бы порезать, и просто позволила бумажной салфетке плавно опустить на его остриё. И тогда, словно по волшебству, не встречая никакого сопротивления, салфетка разделилась на две половины.