Я ничего не говорила, словно не находила в себе силы открыть рот. Да и ко мне она в действительности не обращалась. В какой-то момент мне даже показалось, что не будет и никакого разговора. Что она просто пожурит меня, без моего участия, и уйдет так же, как уходила всегда.
-Ну, не молчи! -бабушка пробила меня взглядом насквозь. -Сидишь как воды в рот набравши. Рассказывай как ты умудрилась с ними связаться.
И я начала рассказывать. Рассказывать всё, начиная с моей первой встречей с лисом, и против моего ожидания слова хлынули из меня потоком, и я не была уверена, что смогу остановиться, даже если она попросит. Я даже не подозревала сколько многое скопилось у меня внутри за это время и сколько многое мне надо было кому-то рассказать.
Бабушка молчала. Слушала и молчала. Не перебивала, не задавала вопросов и не смотрела на меня, только следил за тем как извивается дым над её тонкой сигаретой. Злость с которой она меня встретила очень быстро улетучилась, и практически сразу же она превратилась в напряженное беспокойство. Но чем дальше двигался мой рассказ тем сильнее она снова злилась. Она злилась, но молчала. Морщилась, метала глазами молнии во всё подряд, постукивала по столу пальцами и хрустела ими же, собирая пальцы в кулак, едва не пыталась сломать свой мундштук, но молчала.
Я рассказывала всё постепенно, поэтому когда я начала говорить куда и в какой лес мы зашли, то мне начало казаться, что она перестала меня слушать и начала замышлять убийство. Когда в моём рассказе появились конструкты, то она так впилась в меня глазами, что мне невероятно захотелось уйти, или закрыться от неё чем-нибудь, хотя бы крышкой от кастрюли, которые я по её наказу хранила в идеальной чистоте.
Когда я начала описывать твердыню братства бабушка изменилась в лице. Пара мгновение, несколько слов и больше не было на этой этой кухне той уверенной в себе и непоколебимой, как скала, дамы. Взгляд её потух и больше не пытался пробуравить меня насквозь, а сама она выглядела так, словно не знала чем закончится моя история и останусь ли я в конце жива. А рассказ о моём видение, о девушке с татуировкой, которая растворилась в бассейне из ртути, нанёс ей какой-то особенно болезненный, сокрушительный удар. Даже больший, чем когда я сказала, что и как меня ранило.
Когда же я заговорила об Иване, то впервые увидела как человек бледнеет. Не теряет естественный румянец, и не тускнеет, а становится белым, как снег. Теперь вместо колдуньи, которая явно знала и не боялась Шаму, передо мной была старая женщина, к которой словно вернулся ночной кошмар, который она считал навсегда оставленный позади.
-Так Иван живёт? -сказала она сухим, как опавшие листья голосом, смотря на меня и одновременно сквозь меня.
Словно с трудом приподнимая правую ладонь над столом она жестом велела мне прекратить, а затем опустила разбиваемую невероятным тремором левую ладонь на висок. Мне казалось, что прямо у меня на глазах она состарилась лет на сорок, и стоит мне рассказать хоть еще немного и это просто её убьет. Впервые я видела человека, который был в неподдельном ужасе и теперь изо всех сил боролся с собой, чтобы с ним справиться, как если бы пытался выбраться из тянущего его вниз болота.
Она приходила в себя долго, может быть двадцать или даже тридцать минут. Какое-то время она просто молча сидела и пустыми, ничего не выражающими глазами смотрела сквозь стол и пол квартиры, а цвет её кожи так и не желал к ней возвращаться. В раковину успела отправиться не одна выкуренная до самого фильтра сигарета, а бокал с коньяком успел опустеть и наполниться вновь, уже до половины.
В какой-то момент она начала тихо барабанить тремя пальцами по столу, но постоянно то сбивалась с ритма, то её пальцы вдруг замирали и начинали двигаться вновь, но уже не касаясь стола. Мне казалась, что она думала. Размышляла о том, где сделала какую-то ошибку и как теперь могла её исправить.
-Как вы сбежали? -сухо, как на допросе, и не встречаясь со мной взгляд, спросила она.
Теперь вместе со мной на кухне сидела старая, сухая и уставшая женщина, от былого великолепия которой осталась только трезвость рассудка. Тремор в её руке пропал, мертвенная бледность практически прошла, но по ней было видно, что чтобы полностью оправиться от полученного удара ей потребуется гораздо больше времени.
Когда я начала рассказывать про то как Шама дрался с Иваном, по крайней рассказывать то, что я запомнила и поняла, мне казалось, что бабушка больше не верит ни единому моему слову, или не хочет верить. Она вздыхала, усмехалась, зазглядывала мне в глаза, хмурила брови, приоткрывала рот, будто собираясь что-то сказать, но так и не произнесла ни слова. Порой мне даже казалось, что в её усмешках я видела тень зависти, и ушемленной гордости.