И тем не менее она, будучи тем родственником которого никогда нет на семейных праздниках, который не поздравляет с днём рождения открыткой или звонком по телефону, всегда появлялась, если действительно нужна была помощь, и который никогда в этой помощи не отказывал, если попросить.
Впервые я обратилась к ней за поддержкой, когда мне нужно было приезжать в Москву, чтобы сдавать вступительные экзамены. Она сняла трубку телефона после первого гудка, будто ждала моего звонка, и без возражений разрешила мне переночевать в её квартире, но дома я ни разу её так и не застала - она оставляла ключ под дверным ковриком. Потом она позвонила мне сама и предложила жить у неё пока я не закончу институт или если не найду себе место получше её просторной трёхкомнатной квартиры на последнем этаже брежневки. Условия были простые - я буду жить там одна, квартира должна быть чистой, как если бы она могла вернуться в любой момент, и я не должна входить в её комнату.
Я прожила в этой квартире практически четыре года и ни разу не нарушила эти правила. Даже у себя дома она была не частым гостем - за всё это время для подсчёта наших встреч хватило бы пальцев обеих рук. На все мои расспросы она отвечала пространно - “работа, дела, суета”. Ни единым словом она не выдала чем она занимается и где проводит время. Моей жизнью, жизнью моей семьи и своего сына она тоже не сильно интересовалась. Были только праздные, дежурные, заданные из вежливости вопросы, однако мне казалась, что от моей болтовни, пускай которую она и пропускала мимо ушей, она получала удовольствие. Словно разговоры со мной были для неё передышкой от того, чем она занималась.
Свои попытки хоть что-то выяснить про её жизнь я оставила довольно быстро, но одна вещь не давала мне покоя - её комната. Неприступная крепость, за дверь которой за все эти годы мне не удалось заглянуть даже краем глаза.
Бабушка Ангелина всегда возвращалась домой, как и покидала его, неожиданно и без предупреждения. Я слышала как она входит и выходит из своей комнаты, словно минуя квартирную дверь, но каждый раз это происходило слишком быстро, чтобы я успела незаметно оказаться рядом, и порой это сводило меня с ума.
Дверь, скрывавшая за собой тишину и темноту, всегда оставалась запертой, а круглая ручка неподвижной, хотя я никогда не слышала, чтобы бабушка открывала её ключом. Я пыталась подсунуть зеркало под дверь, смотреть в замочную скважину, светить туда фонариком, фотографировать, раздобыла бинокль и поднялась на крышу соседнего дома, но увидела только плотные шторы. Я даже познакомилась с парнем с параллельного курса, который трепался, что умеет вскрывать замки. Он принёс с собой целый свёрток с инструментами и с легкостью продемонстрировал мне своё умение открыв старый чешский комод с хрустальной посудой, но когда дело дошло до двери комнаты бабушки он замешкался. Пару минут покрутившись вокруг замочной скважины он сказал, что там нет никакого замка, и если дверь и открывается, то как-то подругому.
Трудно было поверить в том, что у кого-то в квартире может быть старая дверь из ДСП с облупившейся от времени белой краской, которая открывается каким-то тайным способом. Я долго искала способ её открыть, каждый раз боясь, что бабушка застанет меня за этим занятием внезапно вернувшись домой, но все мои попытки были безуспешны. Оставалось либо смириться, либо выбить дверь. Я смирилась.
В это тревожное утро, морщась от боли в шее, я спустя много месяцев впервые снова подошла к этой двери. Даже не знаю зачем. Мне казалось, что случившееся со мной может как-то заставить её открыться. Мне казалось, что между этой дверью и лисом есть какая-то связь, потому что в моей голове их роднило некое ощущение, которому я даже не могла дать определение. Я положила руку на холодную круглую металлическую ручку и она поддалась. Так мне показалось на короткое, но настолько волнующее мгновение, что у меня болезненно забилось сердце. Дверь даже не шелохнулась. Темнота и тишина за нею остались непотревоженными.
После полудня я выбралась в поликлинику. Боль в шее становилась только сильнее. Женщина-врач с уставшими глазами осмотрела меня и сказала, что всё пройдёт, но не быстро. Она практически ничего у меня не спросила, только посмотрела на меня с сочувствие и понимание, а затем предложила “снять побои” и написать заявление.
Домой я вернулась опустошенной. Если встреча с лисом, или тем, что я за него приняла, оказалась для меня ударом, то возврат к привычной жизни, хождение по знакомым места и общение с обычными людьми, внезапно стало еще одним. Не смотря на то, что я пережила эту встречу я не знала как мне быть дальше. Написать заявление в милицию? Смешно. Рассказать об этом друзьям? Поделиться с кем-то? Я не была уверена, что хоть кто-то мне поверит. Я с трудом верила себе. А пытаться делать вид, что ничего не произошло и просто жить дальше было невыносимо.