Рот Ивана сомкнулся и на его лице зашевелилась тонкая полоска едва различимых губ, наполнив пространство угрожающими, булькающими и рычащими звуками колдовства. Я почувствовала как бесконечная и хаотичная череда слогов и букв сложилась во что-то цельное, во что-то, на что отозвался мир, и тогда же мне показалось что всё вокруг нас словно застонало от боли. Пространство, воздух, скрытое тьмой небо над головой, всё начало скулить и выть. Остатки выгоревшей травы за защитным кругом из огня превратились в прах, земля стала безжизненным песком, а воздух - ядом. Я чувствовала как это нечто, как эта злая, безжалостна сила наступает на нас, давит на выставленную лисом защиту, но он держался, продолжал сопротивляться, и чего-то ждал.
Тогда же нож впервые с такой силой дернулся в моей руке, словно кто-то невидимый сражался со мной за него, тоже вцепившись в его рукоять. Лезвие резко опустилось вниз, словно стремясь ударить кого-то рукоятью, а потом сделало быстрый вертикальный круг между мной и лисом. Движение было столь резким, что не успей я его перехватить и кинжал сломал бы мне пальцы. Кончик его острия задел юбку кольчуги и рассек её и поддоспешник с такой легкостью, будто они были сделаны из гнилых ниток, сделав в них разрез от паха и до бедра. Кинжал хотел резать и колоть, он набирался силы и хотел выплеснуть её, неважно на кого. Это его намерение проникало в меня вместе с теплом от раскаляющейся рукояти.
Почувствовав, что темнота вокруг нас начинает наполняться новой силой, я, прикрываясь шеей лиса от света его кинжала, снова посмотрела на тёмного колдуна и едва поверила тому, что увидела. Глаза на его лице закрылись, сомкнулись и без следа исчезли, словно их никогда и не было, а когда открылись вновь, как гнилы рваные раны, вместо них было два вертикальных рта. Беззубые рты зашевелились и отрывисто двигая тонкими полосками губ начали тоже наполнять тьму какофонией ужасающих звуков, каждый своей собственной.
В тот же момент на его лбу, чуть выше того места, где на серой коже должны были быть брови, открылась еще одна вертикальная рана, и на её месте, словно волдырь, надулся влажный черный шар. Глаз без белка и зрачка.
Тогда же я увидела, как через тьму, вспахивая ставшую прахом землю, к нам быстро двигалось что-то огромное. Словно к нам, не замечая препятствий, неслась невидимая коса, оставляя в мёртвой земле борозду, перед которой высоко вверх волнами поднимался песок.
Сжавшись, больше не в силах контролировать страх, но не выпуская кинжала, я вскрикнула когда невидимая сила достигла нас. Достигла и разбилась о что-то невидимое, о недоступным моему глазу барьер, который поднимался от земли вместе с языками окружающего нас кольца пламени. Лис же вздрогнул. Болезненно, всем телом, словно принял этот удар на себя.
Предательский кинжал снова ожил и начал медленно, неотвратимо подниматься вверх, словно хотел остриём пронзить нависшую над нами тьму. Остановить его мне стоило огромным сих, как и не подняться вместе с ним над землёй.
Рассекая тьму и вспахивая землю до нас добралось еще одно лезвие невидимой косы, затем второе, третье, и каждый такой удар заставлял лиса вздрагивать. Я всё ждала, когда он что-то сделает, ждала, что ударит в ответ, но вместо это я услышала только его шепот, который я каким-то образом различала в этом ужасном шуме:
-Смотрите на меня. Смотрите, больше ни о чем не прошу. Двадцать пятый, двадцать третий, двадцатый.
Удары сыпались на нас один за другим, с ровным, неизменным ритмом, словно где-то во тьме стояли три великана-косаря, которые наносили нам удары и потом ненадолго замирали, пока вновь заносили свои косы.
-Девятнадцатый, семнадцатый, четырнадцатый, тринадцатый, -продолжал шептать лис всё усиливающимся голосом.
Кожа на ладонях Ивана разорвалась, словно у него открылось два извращенных, гниющих стигмата. Едва раны перестали кровоточить тягучей черной жидкостью на их месте образовались еще два рта, и количество наносимых нам ударов возросло.