Меня не отчислили только потому, что я была на том самом «хорошем счету», была в хороших отношениях со всеми преподавателями и деканатом, и еще потому что я придумала небылицу о том, что у меня был нервный срыв и я не могла встать с постели, а не то, что заниматься. И мне все поверили. Иначе говоря случилось чудо.
Еще никакую сессию я не закрывала так плохо, как эту. Я набрала столько хвостов и пересдач, сколько было нельзя, нельзя от слова «совсем». Куче людей я пообещала исправиться, учиться лучше, и не болеть. И конечно же я нахватала кучу «удавок», иначе говоря трояков, и всем клятвенно пообещала всё пересдать в следующем году, чтобы получить этот заветный красный диплом, который мои преподаватели желали для меня больше, чем я сама.
Это было тяжело. Не так тяжело, как рубить мертвяков, или бояться смерти от рук сумасшедшего колдуна, и не как умирать под огромным дубом. Это было тяжело по-другому. Каждый вечер, растирая сухие и красные от книг и монитора глаза, я думала о том, чтобы вновь сесть на этот поезд и снова оказаться в тех краях. Пройти по нашим шагам, узнать, смогу ли я снова найти тот лес за рекой и те места, где мы останавливались. Порой мне этого так не хватало, что воспоминания об этом начинали меня душить.
И каждый раз я отговаривала себя от этого. Знала, что это было глупо, опасно, что скорее всего я ничего не найду, и что не было никакого смысла туда идти, тем более одной... И всё же я не переставала этого хотеть. Страстно хотеть. Потому что временами всё остальное казалось фикцией, пшиком. А в особо трудные минуты жизнь казалось мне сухой и бездушной, как лист бумаги, который безуспешно пытается передать, что чувствует человек, отправляясь в лес с мечом в руке.
Я дала себе передышку лишь один единственный раз, когда вид учебников и тетрадей вызывал головокружение, а мысль о черчении - тошноту. Не знаю, как родилась эта мысль, но в какой-то момент я просто оказалась на рынке, у прилавка с которого торговали бижутерией и полудрагоценными камнями.
Я присматривалась и вертела в руках единственную известную мне связанную с колдовством вещь - кусочки малахита. Здесь они были в изобилии, в любом виде и форме, и имели все оттенки зеленого. И какой из них выбрать для единственного известного мне заклинания я не имела ни малейшего понятия.
Заметив как придирчиво, и, главное, долго я изучаю зеленые камушки, ко мне обратился хозяин прилавки - очень энергичный, но лукавый, и практически лысый старичок, которому наверное было не меньше семидесяти.
-Девушка, может вам помочь чем? -сказал он прищурившись и сверкнув словно отполированным золотым зубом. -Вам для рукоделия, на подарок, или так, для красоты?
Я замялась. Как объяснить человеку, что мне нужен какой-то «чистый малахит» и не сойти за чокнутую, которую еще легче облапошить?
-Да я даже не знаю, -слова вдруг складывались так тяжело, словно я была школьницей, которая редко куда-то ходила помимо школы. -Мне так, просто.
Тонкие сухие губы на морщинистом лице деда растянулись в даже немного алчной улыбке, а живые, постоянно изучающие меня глаза, которые каждую секунду пытались понять, есть ли у меня деньги, заблестели.
-А, ну раз вам «просто», то так бы сразу и сказали.
И тут, с той легкостью и скоростью, будто и не прожил он раза в три, а то и в четыре больше, чем я, старичок-лавочник запустил руку куда-то под лавку, в скрытые залежи товара, и через секунд передо мной уже лежал тот самый «чистый малахит». Без всякого рисунка, практически прозрачный, и с тем самым уникальным оттенком зеленого, которого не было у лежащих рядом с ним камней.
Моё сердце застучало так сильно, что грудь наполнилась болью. Ладони взмокли настолько, что я вряд ли бы удержала камень в руках, так что я решила вытереть их о джинсы. Я будто снова была в том лесу, у костра, чье пламя не могло меня обжечь. Воспоминание было столь сильным, что я едва не потянулась за мечом, которого у меня больше не было.
-Да, чистота не первая, сам вижу, -сказал старичок, видимо воспринимая моё затянувшееся молчание за сомнение в выборе, -но эти только сделанные. Старые все раскупили. А луна сейчас сами знаете какая. Через месячишко будут лучше. Чистые будут, как слеза младенца, ей богу.
Чуть собравшись я кивнула так, будто понимала о чем он говорит. Мысль о том, что передо мной был человек что-то понимающий в колдовстве, вызывала во мне дрожь, которую я изо всех сил пыталась скрыть.