— Господин! — простонала рабыня.
— А сейчас, — добавил я, — Ты неплохо продемонстрировала себя.
— Да, — сказала она, опустив голову. — Я — шлюха, по праву оказавшаяся ошейнике.
— Талена, — предположил я, — должна была как-то убежать.
— Возможно, — согласилась девушка. — Но это кажется невозможным. Центральную Башню окружили еще до того, как ударили в набат, сигнализируя о начале восстания.
— Но я не слышал ни слова, — заметил я, — о захвате, пытках или казни Убары.
— Верно, — кивнула головой рабыня.
Я не сомневался, что Центральную Башню обыскали от фундамента до крыши, комнату за комнатой, не исключено, что промерили даже толщину стен.
— Должно быть, она все-таки бежала, — заключил я.
— Возможно, она попалась толпе, и ее разорвали в клочья, скормив потом то, что осталось слинами, — предположила она.
— Скорее она покинула Центральную Башню, улетев на тарне, — хмыкнул я.
— Возможно, Господин, — не стала спорить моя собеседница.
Безусловно, это тоже было очень маловероятно, поскольку это был самый очевидный способ побега, и наблюдение за небом должно было вестись с особой тщательностью, дабы не выпустить птичку из клетки.
— Если она и убежала, Господин, — заметила рабыня, — я сомневаюсь, что ей удастся долго оставаться на свободе.
Я молча кивнул. Ее догадка казалась мне очень даже вероятной.
— Я слышала, как в лагерях господа говорили, — сказала рабыня, — о вознаграждении в десять тысяч тарнов двойного веса, назначенном за голову Убары.
Я снова кивнул. То же самое я и сам слышал от Торгуса, на пляже в день его прибытия. Каждый охотник за головами на Горе, профессионал или любитель, искал сейчас Убару. Было маловероятно, что она сможет долго скрываться от преследования, учитывая цену, назначенную за ее голову, и ту враждебность, с которой к ней теперь относились. Те тщеславие, высокомерие и дерзость, с которыми она злоупотребляла властью, ее предательство Домашнего Камня, сделали возможность того, что кто-то согласился бы спрятать ее, крайне маловероятной. Возможно, как предположил Торгус, она уже была схвачена, и ее похитители теперь вели переговоры относительно увеличения суммы вознаграждения.
— Ты мне очень помогла, — сказал я рабыне.
— Так Вы не собираетесь забрать меня и доставить в Ар?
— Нет, — покачал я головой. — Это теперь для тебя в прошлом.
Я уже отворачивался, чтобы уйти, как вдруг услышал:
— Господин, — тихонько позвала она меня.
Я повернулся к ней.
— Что такое рабские огни? — спросила бывшая Леди Серизия.
— Расставь колени в стороны, — велел я ей.
У девушки перехватило дыхание, но она повиновалась.
Она казалась жалкой, освещенная тусклым огоньком свечи, стоявшая на коленях на тонком полосатом матрасе, светлокожая фигурка.
Свет играл бликами на звеньях цепи, свисавшей с ее шеи.
— Разве Ты сама еще не ощутила, чем могли бы быть рабские огни? — осведомился я.
— Да, — шепотом ответила она. — Я думаю да.
— Бойся их, — предупредил я. — Сопротивляйся им изо всех сил. Если они разгорятся в твоем животе, Ты никогда уже не сможешь снова стать по-настоящему свободной. Вы всегда будешь рабыней мужчин.
— Но мне не разрешают сопротивляться им, — прошептала девушка, — потому, что я — рабыня.
— Это верно, — подтвердил я.
— Господин, — снова позвала она.
— Что?
— Кажется, я уже могу ощутить, какими они могут быть, — призналась рабыня. — И я не хочу им сопротивляться.
— Они изменят тебя, — сказал я, — навсегда.
— Но я хочу этого изменения, — прошептала она.
— Сведи колени и прими первое положение почтения, — приказал я.
Проскрежетав цепью, бывшая Леди Серизия повиновалась.
— Ты — матрасная девка, — сказал я ей. — Теперь Ты можешь попросить как одна из них.
— Господин? — не поняла она.
— Ты можешь поцеловать ноги свободного мужчины и попросить позволить тебе доставить ему удовольствие, — объяснил я и уже в следующее мгновение почувствовал ее губы на своих ногах.
— Ты могла бы поцеловать и облизывать их с любовью и почтением, — заметил я. — Для рабской девки делать это — большая честь, поскольку перед ней свободный мужчина, и она простая рабыня.
Это было верно, поскольку некоторые рабовладельцы могут не разрешить рабыне совершить это простое действие, даже тогда, когда она просит о нем, как о привилегии. С точки зрения свободной женщины этот акт может показаться оскорбительным, и возможно, что для свободной женщины все так и есть, но только не для рабыни. Для нее это — красивый акт подчинения и даже любви, которым она свидетельствует о своем удовольствии от неволи, и выражает, покорно и символически, свою благодарность господину за то, что он согласился владеть ею, такой, какая она есть, всего лишь рабыней в его ошейнике.