Большинство невольниц, разумеется, желает быть собственностью одного господина, и при этом они надеются быть единственной его рабыней.
Самые личные и интимные отношения, возможны между мужчиной и женщиной, когда она его рабыня. Может ли существовать большая близость между мужчиной и женщиной, чем та, в которой женщина — полностью его, в которой она в прямом смысле этого слова принадлежит, в которой она — его собственность, его рабыня?
— Твое тело заслуживает того, чтобы его желать, — признал я, — но если бы оно не было живым, оживленным, полным чувств, эмоций и мыслей, оно не стоило бы желания. Это было бы мясо, а не рабыня.
— Неужели, нужна вся я? — спросила она.
— Представь себе, — улыбнулся я. — И не забывай, что именно вся Ты находишься в ошейнике.
— В моем сердце и уме, — призналась рабыня, — я хочу отдаться!
— Конечно, — кивнул я, — потому, что все в тебе находится в ошейнике.
— Но Вы уходите? — спросила она.
— Да, — ответил я, отворачиваясь.
— Подождите! — попросила девушка.
Снова повернувшись к ней лицом, я поднял свечу. На ее щеках блестели слезы.
— Зачем Вы приходили сюда? — спросила рабыня.
— Чтобы задать тебе вопросы, — ответил я, — как бывшей женщине Ара, занимавшей там определенное положение, члену важного дома, той, кто могла бы знать что-нибудь об Убаре.
— Но почему, Господин? — не унималась она. — Какое вам дело до Убары, и ее судьбы?
— Любопытство не подобает кейджере, — процитировал я.
— Не уходите! — всхлипнула она.
Я на миг задумался.
Девушка перекинула цепь через левое плечо себе за спину. В ее глазах стояли слезы, губы дрожали.
— Я прошу позволить доставить вам удовольствие, — решительно сказала она.
— У тебя есть имя? — поинтересовался я.
— Нет, — покачала рабыня головой, и я поставил свечу на стойку около ее матраса.
Глава 14
Беседа с Таджимой
— Вы быстры, — констатировал Таджима, опуская деревянный меч.
— И Вы тоже, — польстил я ему.
Несколько пани сидели со скрещенными ногами вдоль стены внутри открытого деревянного строения, называемого додзе. Оно стояло, если кто забыл, напомню, на дальнем краю тренировочной площадки.
Мы с Таджимой поклонились друг другу, а затем, скрестив ноги, сели рядом у задней стены.
Восемь пани, все безоружные, встали со своих мест, вышли на середину додзе, разбились на четверки, встали в две шеренги лицом друг к другу и поклонились. Затем приняли боевую стойку и начали поединки. Другой пани, судья, рефери или, полагаю лучше сказать, арбитр, наблюдал и контролировал тренировку со стороны. Он иногда комментировал происходящее и даже ругался. В этих поединках, конечно, смертельные удары были запрещены, и когда удар, следствием которого была бы смерть или выведение из строя, мог быть нанесен, арбитр останавливал схватку и объявил свой приговор, после которого один из бойцов, вежливо поклонившись, выходил из поединка, фактически признаваемый мертвым или инвалидом. Поединок один на один у пани может быть стилизован, и может проходить с множеством формальностей, при всей его внезапной стремительности и жестокости, чередующимися с почти неестественной неподвижностью, смотря на которую на ум приходит ларл или пантера, сконцентрированные, неподвижные, чуть заметно дрожащие, перед своей атакой. Что интересно, хотя бой шел четыре на четыре, но после того, как один из бойцов удалялся из соревнования, его противник не присоединялся к товарищами, чтобы сокрушить оставшихся, а тоже отступал. Фактически, здесь имели место четыре поединка один на один. Не думаю, что в реальной войне, подобную вежливость кто-нибудь стал бы соблюдать. Вежливость — дело хорошее, но вежливость за счет победы казалась мне сомнительными тактическим решением. Наконец в центре додзе остался один боец, из той команды, из которой трое уже выбыли как побежденные. Соответственно, теперь ему предстояло сразиться с тремя противниками из другой четверки, конечно, по очереди. Он победил двоих, третьего одолеть не смог. Все восемь пани встали, обменялись поклонами и вернулись на свои места.
— Мы можем поговорить? — спросил я Таджиму.
— Не сейчас, — негромко ответил мне он.
В додзе проводилось много поединков различных видов, в основном с деревянным оружием. Оно заменяло разные виды настоящего оружия, в частности длинный и короткий мечи, последний еще называли дополнительным. Использовались и древки глеф. Интересным вариантом среди этих заменителей оружия были длинные шесты, легкие, гибкие словно змеи, очищенные от коры жерди, которые могли мелькать так, что и едва мог уловить глаз. Как я понял, они были не столько заменой оружия, сколько учебными устройствами, позволявшими ускорить реакцию и развить навыки. Иногда использовалась и сталь, но, конечно, удары задерживались. Иногда бойцы выходили на поединок с разными видами деревянного оружия. Бывало, что безоружный должен был сразиться с вооруженным, скажем, кинжалом. Понятно, что в додзе принимались разумные предосторожности, избежать, или по крайней мере, снизить травматизм и, конечно, предотвратить смерть. Удары старались задерживать, но, тем не менее, кровопролитие было делом весьма частыми, и сломанные конечности, в основном запястья и руки, не были чем-то неизвестным. Эти травмы, казалось, принимались спокойно, за исключением тех случаем, когда были подозрения, что это было сделано намеренно. Пани, казалось, чувствовали в таких ситуациях что-то вроде некоторого дисбаланса, который требовалось урегулировать. Дисгармония нуждалась в исправлении. В таком случае работал принцип зуб за зуб, и за один окрасившийся в красное деревянный клинок, отвечал другой такой же.