— Мастер, — сказал Таджима, сгибаясь в глубоком поклоне, каковое приветствие ему было вежливо возвращено.
— Мастер, — повторил за ним Пертинакс, и обращение и поклон.
— Это он, — прошептал один из асигару.
— Он вышел из леса, — выдохнул второй.
— Он пришел на звон стали, — заключил третий.
— Он взял семь голов, — шепотом сообщил четвертый.
Теперь поклонился и я, поняв, в чьем присутствии находился.
— Я — Нодати, — представился вновь прибывший.
— Я догадался, — сказал я.
— Скоро стемнеет, — заметил один из асигару.
— Могу ли я говорить с мужчинами? — осведомился я у Нодати.
Несмотря на то, что он, насколько я знал, не занимал какого-либо поста, не обладал какой-либо властью, я почувствовал, что мой вопрос был к месту. У меня было ощущение, что все остальные, стоявшие поблизости тоже чувствовали почтение и уважение, соответственно, отнеслись одобрительно, признавая уместность подобного обращения.
Так или иначе, но его согласие или одобрение показались мне, да и другим тоже, важными.
Некоторые люди, не будучи, ни офицерами, ни дайме, ни сегунами, обладают такой харизмой, что и офицеры, и дайме, и сегуны, в их присутствии, не смущаясь, поклонились бы первыми.
Я ощущал благоговение, которое вызывал этот мужчина, благоговение, к которому я, даже не будучи пани, оказался остро чувствителен. Это благоговение, казалось столь же ощутимым как воздух. Несомненно, причин тому было много. Возможно, отчасти, тому виной была его необычная, впечатляющая, где-то даже несчастная внешность. Частично на это могла повлиять его репутация, понимание того, кем он был, что он делал, и что он мог сделать. Возможно также, частично, на это работало понимание того, чтоб находишься в присутствии человека, который живет отшельником, неуклонно и сосредоточенно поглощенным поиском чего-то, не ясного остальным людям, скрытого где-то, то ли внутри, то ли снаружи. Есть люди одинокие, чрезвычайно одинокие, посвятившие свои жизни непреклонному служению идеалу или мечте, поиску факта, открытию причины или планеты, разгадыванию тайны, созданию прекрасной поэмы. Мне вспомнился Андреас из Тора, и его мечте создать песню, которую пели бы тысячи лет, вспомнился Терсит из Порт-Кара, с его планами построить могучий корабль, прекраснее которого еще не было на свете. Я подозревал, что этот мужчина был именно таким человеком, искателем, путешествующим по неотмеченным на карте, и даже невидимым, дорогам и тропам, непонятным для остальных. Совершенство, которое он искал, насколько я понял, было простым, тем, которое ищут многие, но находят лишь единицы, тем, которое я, даже будучи членом касты Воинов, да и другие мои братья по оружию, сочтем мучительно желанным, но почти недостижимым, и к которому мы не осмеливались стремиться. Это было совершенство сердца, глаза, ума и тела, достичь которого можно было только посвятив все жизнь целиком размышлениям, жертвам и дисциплине, чтобы понять и стать единым с тем, что называют душою меча.
Он был Нодати.
— Я рядом с лагерем, но не из лагеря, — ответил он. — Я — тот, кто вне.
Я подумал, что он, действительно, разными способами, был тем, кто был вне. Его замечание прозрачно намекало на то, что он не собирался присоединяться к нашей работе, что он предпочел бы не вмешиваться в нее.