— Правильно, — согласился Таджима.
— Тем более, — добавил я, — воды было много. К тому же, вода приятно округляет живот рабыни и освежает ее внешность.
— Верно, — кивнул Таджима.
По этой же причине, кстати, распространено поить женщин перед их продажей.
— Как вы можете так думать о ней, так говорить о ней! — возмутился Пертинакс.
— Она рабыня, — пожал я плечами. — И чем скорее Ты привыкнешь думать о ней в таком ключе, и так говорить о ней, тем лучше для тебя и для нее.
— Никогда! — заявил Пертинакс.
— Ты что, уже забыл, — поинтересовался Таджима, — как она отрицала свою холодность, и обратилась к Лицинию Лизию как к Господину?
— Она была напугана, — объяснил Пертинакс.
— А что, в страхе нельзя сказать правду? — спросил я, подумав, хотя и не озвучив свои мысли Пертинаксу, что испуганная рабыня, зачастую боится не сказать правды, ее господин ведь может правду знать и просто проверять ее.
Это свободная женщина может лгать так глубоко и часто, как ей вздумается, а рабской девке ложь запрещена. Свободная женщина может врать безнаказанно, а у рабыни такой привилегии нет. Невольница боится говорить неправду. Ложь не приемлема в кейджере. Наказание ужасно. Она не свободная женщина.
— Ты предпочел бы, — уточнил Таджима, — чтобы рабыня была холодной?
— По-моему, такие вопросы — личное дело каждого, — проворчал Пертинакс.
— Только не рабыни, — заметил я. — Для рабыни они являются довольно общественными, как цвет волос и глаз. Они влияют на ее цену.
— Так Ты хотел бы, чтобы она была холодной? — не отставал Таджима, при этом говоря очень вежливо.
— Она не свободная женщина, — напомнил я Пертинаксу.
— Я полагаю, — запнувшись, сказал Пертинакс, — что для нее было бы лучше быть холодной, чтобы она могла оставаться своей собственной женщиной, сохранять свое чувство собственного достоинства, самоуважение и честь.
— Рабыня, — сказал я, — не может быть своей собственной женщиной. Она — женщина своего хозяина. Кроме того, это не мешает ей хорошо думать о самой себе, радоваться себе, праздновать себя, любить себя, и точно так же любить и своего владельца. Как можно любить другого, если ты не будешь любить себя? Но у нее вряд ли будет чувство собственного достоинства и самоуважение в том в смысле, который, насколько я понимаю, Ты вкладываешь в эти понятия. Она, в конце концов, животное. И конечно ей не разрешено достоинство. Она — красивое животное, и к тому же у нее есть гораздо больше привлекательных деталей чем, скажем, у тарскоматки, но у нее больше нет достоинства, не больше чем у той же тарскоматки.
— Это все я понимаю, — кивнул Пертинакс.
— Рабыня не свободная женщина, — подключился Таджима. — Она должна быть горячей, до беспомощности. Она должна увлажняться по команде, а прикосновение должно приводить ее в готовность. По щелчку пальцев она должна спешить принять ту позу, которую ей прикажут. Причем принимая ее, она еще и будет надеяться, что ее хозяин сочтет целесообразным поласкать.
Обычно она сигнализирует о своих желаниях, становясь на колени, прижимаясь к мужчине, постанывая и поскуливая, целуя ноги мужчины, глядя на него томным взглядом, приоткрыв губы, надеясь на его внимание. Есть много вариантов. Рабыни — существа очень изобретательные и умные. К тому же, можешь мне поверить, мой дорогой Пертинакс, приятно иметь такую в своих руках, извивающуюся и дергающуюся, задыхающуюся и стенающую, вскрикивающую и плачущую, просящую и отдающуюся.
— Они не свободные женщины, — повторил я.
— Но все это, — заявил Пертинакс, — для низких женщин, но не для такой как Мисс Вентворт.
Я с трудом сдержался, чтобы не засмеяться. Пертинакс не знал того, что было хорошо известно мне и Сесилии. Работники стойл хорошо потрудились, в свое удовольствие и, несомненно, в соответствии с инструкциями Лорда Нисиды, над разжиганием рабских огней в животе прежней Мисс Вентворт, в тот момент стойловой рабыни, отданной в их полное распоряжение. Любая женщина, чей живот опалили рабские огни — рабыня, впредь и навсегда она может быть только рабыней. Веревки, ремни и цепи были не единственными узами, которые теперь держали прежнюю Мисс Вентворт. Свободная женщина могла бы, конечно, с первого взгляда на нее, по ее короткой тунике, клейму или ошейнику, увидеть в ней рабыню, но также она могла ощутить в ней, к своей ревнивой ярости, нечто не столь заметное и намного более глубокое, то, что теперь она беспомощно и непоправимо принадлежала мужчинам. В ее животе тлело нечто, готовое в любой момент взвиться обжигающим пламенем, то, что называли рабским огнем, то, по сравнению с чем, клеймо на ее бедре и ошейник на ее шее, можно было считать немногим более чем институциональными символами, намекающими на возможность намного более глубокой неволи.