— Да, Господин, — сказала Сару, не осмеливаясь поднять на меня глаза.
— Но он сохранил тебе жизнь.
— Да, Господин.
— Хотя Ты всего лишь рабыня, — добавил я.
— Да, Господин.
Я не стал сообщать ей, что теперь тот, кто сохранил ее жизнь, тоже остался в живых.
— Ты должна ясно понимать, — продолжил я, — что он не обязан был это делать.
У девушки перехватило дыхание от внезапного осознания того, что ее могло ждать.
— Да, рабыня, — подтвердил я.
— Да, Господин, — прошептала она.
Ее ситуация, конечно, была несколько необычна, поскольку, после первых минут полета стало ясно, что она будет немногим больше чем бременем, задерживающим беглеца. И все же он не избавился от нее. Ей повезло. Лициний Лизий оставил ее в живых. А я пощадил его.
Обычно, рабыне на Горе, как животному и добыче, особо нечего опасаться, поскольку ее размещение и судьба определены оружием. Она всего лишь может сменить одну веревку на своей шее на другую, и идти под другой плетью по незнакомой дороге к неизвестному месту назначения, к рынку, к новой клетке, загону или конуре, к новому ошейнику на ее шее. В реальности, когда город пал, то свободные женщины оказавшиеся среди пожаров и мародерства, зачастую сами раздеваются и надевают на себя ошейник, чтобы избежать меча. Когда позже обнаруживают, что на них нет клейма, их часто безжалостно бьют плетями, но к тому времени жажда крови обычно рассеивается, и они остаются в живых. Безусловно, их бедра скоро будут отданы железу, их шеи закованы во временные ошейники, а они сами окажутся рядом с другими рабынями, у которых, несомненно, будут причины для мести, а также и возможности, вроде стрекала. Их могут даже использовать в качестве служанок, словно они могли бы быть рабынями рабынь. Как нетерпеливо после этого новообращенные рабыни, недавно бывшие свободными женщинами, будут ждать своей продажи, чтобы поскорее прижаться губами к ногам хозяина-мужчины.
Я отступил подальше от рабыни, и сказал, обращаясь к Пертинаксу: — Признаться, у меня все мысли сейчас о Сесилии.
— Похоже, Тэрл Кэбот, тарнсмэн, разогрет и возбужден, — усмехнулся Таджима.
Я кивнул. В этом нет ничего необычного после боя. Многие замечали за собой, что в тот момент, когда кровь перестала литься, когда оружие убрано в ножны, они поднимали головы и, осмотревшись и поняв, что выжили, начинали нетерпеливо и, даже сердито и настойчиво, думать о мягкости женщин. Разве они не призы сражения? Разве они не трофей? Разве они, если можно так выразиться, не те самые лакомства, которые можно было бы схватить, построить, исследовать, выбрать и немедленно удовлетворить аппетит победителей? Это уже после, на десерт можно озаботиться поиском рабыни, которая послужила бы для этого наилучшим образом. Когда ты выжил, для тебя естественно думать об удовольствиях и игрушках. Есть даже такое гореанское высказывание, что рабыня для воина приз и игрушка. У мужчин много потребностей и для каждой из них есть свои успокоители, еда для голода, вино для жажды, рабыня для похоти.
Я чувствовал, что для меня было бы лучше, держаться подальше от Сару.
Она была привлекательной девушкой, и рабыней к тому же, а я был не больше, чем тот, кто я был, мужчина около женщины, которая, возможно, даже не понимала воздействия и притягательности того факта, что она была рабыней. Причем это воздействие и притягательность были неимоверно более сильными чем у простой свободной женщины, даже несмотря на то, что рабыня пока еще могла бы не до конца понимать значение ошейника на ее шее.
Разумеется, она скоро это все узнает.
«Нет, — подумал я, — надо отсюда уходить, пока не поздно».
У меня было никаких сомнений, что Сесилию я по-прежнему могу найти внутри круга веревки, хотя, возможно, теперь спящей среди некоторых других девушек. Большую часть их к настоящему времени, скорее всего, уже разобрали. Как было упомянуто, когда рабыни бодрствуют находясь в пределах круга, они должны держаться за веревку. Позже, спустя аны, тем рабыням, которых не забрали из круга, та же самая веревка обычно привязывается на талию. Получается что-то вроде круга, который содержит много меньших кругов, каждый из которых окружает талию рабыни.
Я осмотрелся.
Поблизости слышалось фырканье тарлариона.
Зверь за зверем разбежавшиеся в панике животные, были возвращены или вернулись сами к своим стойлам. На данный момент отсутствовали не больше семи или восьми особей. Тарларионы это ведь не слины, не пантеры и не ларлы. Они оставляют за собой легко читаемый след. Я не сомневался, но в конечном итоге все они будут найдены и возвращены в стойла, возможно, при некоторой удаче, к полудню следующего дня.