Интересно, конечно, хотя я не был уверен насколько знал об этом сам Пертинакс, но его тянуло к этой рабыне, причем именно как к рабыне. И у него, должно быть, было некоторое понимание этого, иначе его враждебность, его жестокость, казалась неспровоцированной и необъяснимой. Это было почти безумие, почти как если бы ларл, у которого перед пастью лежит кусок мяса, его естественной еды, приспособленной к его вкусу тысячами поколений охоты, добычи и поедания, мучая себя, откажется есть желанную пищу, без которой он не только останется голоден, но и со временем не сможет жить.
Я был уверен, что Пертинакс хотел Сару, причем именно так, как гореанский рабовладелец может хотеть женщину, полностью и бескомпромиссно.
Я подозревал, что он, даже на Земле, часто размышлял о том, как она могла бы смотреться у его ног, голая и связанная, полностью в его власти. Несомненно, он, даже на Земле, представлял ее себе в ошейнике, в его ошейнике, да он этого и не скрывал.
Какой мужчина может по-настоящему, глубоко, полностью желать женщину, не представляя себе ее в его ошейнике?
Кроме того, я помнил, что произошло предыдущей ночью.
Пертинакс попробовал рабыню. А разве мужчина, единожды попробовав рабыню, сможет удовлетвориться чем-то меньшим?
Я перевел взгляд на Сару.
Как я уже упомянул, она стояла среди столов немного в стороне от меня, в нескольких ярдах. Девушка обеим руками держала кувшин с ка-ла-на.
Я снова указал ей на Пертинакса.
Сару, жалобно, умоляюще, покачала головой, прося о милосердии. Разумеется она его не получила. Я настойчивым жестом указал на того, кому она должна служить.
И она сделала это.
Она опустилась на колени перед маленьким столом Пертинакса и склонив голову, не смея встречаться с ним взглядом спросила:
— Вино, Господин?
— Нет, — буркнул он. — Убирайся!
Она, с облегчением попятилась, стараясь делать это грациозно, а затем отвернулась.
— Вина! — позвал ее какой-то мужчина.
— Да, Господин, — отозвалась Сару и поспешила встать на колени перед ним и наполнить его протянутый кубок.
Джейн и Сесилия находились где-то в другом месте, привлеченные к обслуживанию праздничного ужина.
Столы были накрыты под открытым небом, а вся площадь была освещена огнем множества факелов.
За столами собралось порядка четырех а то и пяти сотен мужчин.
Рабыни, в большинстве своем, были одеты в туники, или в камиски. Одна даже щеголяла в турианском камиске, редком на севере, а две оделись в хитро скроенные та-тиры, предметы одежды, который некоторые называют не иначе как «рабской тряпкой».
Правда в отличие от тех тряпок, которыми некоторые рабыни, например, посудомойки, мусорщицы или им подобные, действительно могут прикрывать наготу, если им это вообще разрешат, не больше чем крошечным лоскутком, каким-нибудь клочком ткани, которым прежде могли вытирать сажу и жир на кухне, та-тира — предмет одежды более хитрый и тщательно связанный или сшитый. Она тщательно продумана и искусно скроена, чтобы достичь двух главных целей. Во-первых, она, казалось бы, должна передать мысль, что девушка, одетая в это, может быть только самой низкой и дешевой рабыней, недостойной ничего большего, чем короткая унизительная тряпка, хотя на самом деле она может быть очень даже дорогой, высокой рабыней. Во-вторых, та-тира должна хорошо продемонстрировать очарование рабыни, что достигается такими нюансами, как краткость и открытость, неровная кромка, рваные края, разрезы, в которых то и дело, словно не нарочно, мелькает кусочек бедра, прореха там, дырка здесь и так далее. Я отметил, какими глазами смотрели некоторые из мужчин на одетых в та-тиры рабынь, и как те делали вид, что не замечают их оценивающих, жадных взглядов. У меня не было особых сомнений, что обеих девушек ждет знатное использование где-то ближе к концу праздника, вероятно незадолго перед рассветом.
Было много блюд из мяса табука и тарска. Рабыни сновали между столами, разнося мужчинам парящую пищу на больших подносах. Вино и пага лились рекой, рабыни спешили туда-сюда с кувшинами и бурдюками, наполняя быстро пустеющие кубки. Горячий хлеб лежал на столах на деревянных дощечках.
Я сидел рядом с Лордом Нисидой, и он предложил мне глоток другого алкогольного напитка, который мне когда-то доводилось пробовать на Земле, правда, не столь отменного качества. Напиток, налитый в небольшую пиалу, был теплым.
— Это — саке, — сообщили мне.
Я кивал. Мне было известно о наличии рисовых полей на Горе, в районе Бази, знаменитого, прежде всего, своим чаем. Однако рис не столь распространен на Горе как зерно са-тарна. И, насколько я знал, пани были родом не из Бази или его окрестностей. Правда, я предположил, что рис, пошедший на производство саке, мог бы быть рисом из Бази, но, честно говоря, особой уверенности в этом у меня не было.