Возможно, мне стоит остаться на службе Лорда Нисиды, по крайней мере, еще какое-то время. Разве далекий берег — это недостаточное искушение для этого? Кто не хочет проплыть по новой реке, рискнуть пройти непроторенной дорогой, увидеть новое небо, бросать взгляд на горизонт, до сего времени никем не виденный?
И бесконечно ли, в конечном итоге, число горизонтов.
В конце концов, кто кроме нас?
Посмотрев вверх сквозь кроны деревьев и заметив фонарь пролетавшего надо мною тарнсмэна, я убедился, что он светит в ночи зеленым светом.
Это был патрульный облет окрестностей.
Шторки фонаря могут быть закрыты или открыты. В первом случае его свет не виден, во втором служит сигналом. Дело в том, что фонарь патрульного был снабжен специальным устройством, позволявшим быстро менять цвет его света, поворачивая шарнирно закрепленные стекла, красное и зеленое. Обычно в полете фонарь закрыт ставнями, дабы скрывать присутствие патруля в темноте. Когда тарнсмэн возвращается к окрестностям тренировочной площадки, он открывает шторки фонаря, давая зеленый сигнал, если у него нет ничего особенного, о чем следовало бы сообщить, или красный, если он что-то обнаружил. Частое чередование красного и зеленого цвета, говорит о его неуверенности в том, что он заметил во время своего патрульного облета. Это будет сигналом к тому, чтобы еще один или более тарнсмэнов, ожидающих внизу в седлах, присоединятся к нему, чтобы принять и передать его доклад, или помочь ему с дальнейшим расследованием. Следом, в течение моментов, в полет может отправиться еще десяток, а центурия, возможно, будет приведена в готовность. Если в дальнейшем сигналом будет непрерывный красный свет, то по тревоге поднимут всю нашу кавалерийскую группу. Во время дневного патрулирования сигналы передавались вымпелами, с помощью подзорных труб Строителей видимыми с расстояния не меньше пасанга.
Я снова присел, замерев на тропе.
— Боск, Боск из Порт-Кара, — раздался в темноте негромкий мужской голос.
Должно быть, я как-то почувствовал его присутствие. Почему-то ведь я остановился. Голос мне был не знаком.
— Боск из Порт-Кара, — снова позвал мужчина.
Я не отвечал.
Кто мог знать, что я окажусь здесь? Должно быть, за мной следили. Трудно сказать, проходил ли говоривший мимо поста и был пропущен часовыми, или каким-то образом избежал их. Это, знаете ли, две большие разницы.
В любом случае я не отвечал и не выдавал своего местонахождения. Каждый нерв был напряжен, каждое чувство насторожено. Я предположил было, что говоривший, должен был сместиться после своих первых слов, но голос снова пришел с того же самого направления.
Это предполагало либо отсутствие враждебности, или простоватость говорившего. Но я не торопился исключать и того, что он мог быть не один. Что если он отвлекал и выявлял цель, а другой готовился ударить сзади.
— Хорошо, — донесся голос с того же направления. — Я буду говорить. Я говорю от имени высокой персоны. Идите к вольерам, возьмите тарна, летите на юг около двух енов. Там Вы увидите фонарь. Всадник желает побеседовать с вами.
Я снова не ответил, а спустя несколько мгновений понял, что говоривший отступил, повернулся и быстрым шагом углубился в лес.
Выждав еще несколько енов, я, осторожно, держа меч наготове, продолжил следовать по тропе к тренировочной зоне.
Вскоре, уже выходя к посту охраны на дальнем конце тропы, я услышал одиночный крик тарна, показавшийся мне неправильным или странным.
Фонари горели тут и там.
Первым делом я решил разыскать Таджиму, который не присутствовал на празднике, возможно, из-за отсутствия Сумомо и другой контрактной женщины, а возможно, из-за присутствия рабынь. Он не мог доверять себе рядом с ними. В этом не было ничего удивительного. Их чарам трудно сопротивляться. Даже когда они одеты, если им это позволено, то одеты таким способом, что сопротивляться им становится еще труднее. Кроме того, они обучены вести себя с такой женственностью и двигаться с такой изящностью, что сопротивляться им становится и вовсе невозможно. Рабыня, голая или полуголая, непередаваемо уязвимая в своем ошейнике, является самой беспомощной, полной потребностей, и при этом намеренно или нет, самой обольстительной из женщин. К тому же, она существует для удовольствия мужчин, понимает это, сдается этому, полностью и покорно, и получает от этого огромное удовольствие. Она любит служить, повиноваться и дарить удовольствие. Это именно то, что она хочет делать. Это — ее жизнь. И не будем забывать того, что когда рабские огни, однажды зажженные и с тех пор никогда не перестававшие тлеть под ее кожей, начинают пылать в ее привлекательном животе, настолько часто, насколько это предписано жестокими и позорными императивами биологии, оправдывающими презрение к ней свободных женщин, ее обольстительность становится гораздо в меньшей степени вопросом невнимательности или нежелания. Посмотрите на ее взгляд, на дрожь губ, дрожание голоса, мольбу глаз. Ее может зажечь легкое прикосновение, даже взгляд. Немногое в этом мире может сравниться с обольстительностью красавицы, корчащейся перед вами на животе, несчастной в своих потребностях, пылко прижимающейся к вашим ногам губами, просящими о вашей ласке.