— Подождите, — сказал я, продвигаясь вперед.
Повернувшись лицом назад, я подсел под фургон, приняв его вес на спину, и, выпрямляясь, сумел немного приподнять его из грязи и толкнуть вперед на фут или два.
— Ай-и! — восхищенно протянул наемник, стоявший поблизости.
— Господин! — взволнованно выдохнула одна из рабынь.
Другие отстранились и дрожали. Все были вымазаны по уши. Грязной была даже веревка на их шеях. Я вылез из-под фургона и отступил к обочине дороги. Большинство мужчин могли бы сделать то, что сделал я. В этом деле важны рычаги и точка опоры. Поднимать нужно главным образом ногами, а спину следует использовать в качестве рычага. По крайней мере, я не поскользнулся. Я пошел дальше, думая при этом, что мой вклад не имел особого значения. Можно было не сомневаться, что колесо вскоре застрянет снова.
Я шел вдоль вереницы фургонов к голове колонны, до которой было приблизительно двести или триста ярдов. Сама колонна, должно быть, растянулась не меньше чем на пасанг или даже более.
Дело шло к вечеру, приближались сумерки, так что освещение и без учета дождя и тени деревьев, было слабым.
Дождь продолжал лить, но, похоже, его интенсивность пошла на спад.
Ко многим фургонам, мимо которых я проходил, были привязаны караваны рабынь. Некоторые девушки жалобно смотрели на меня, проходящего мимо. Их губы дрожали. Неужели колонна не остановится? Неужели им не дадут передохнуть?
Они что, думали, что это я отвечал за колонну? Так ведь нет.
Я нисколько не сомневался, что они были утомлены, и даже обессилены. От таких непривычных для них усилий, их крохотные тела должны были дрожать от усталости и боли. Неудивительно, что столь многие падали.
— Вперед! — покрикивали мужчины, и фургоны медленно, со скрипом, отвоевывали фут за футом у превратившейся в болото дороги.
Рабыни, замерзшие, грязные, плачущие, послушные веревке брели дальше в грязной воде, которая порой достигала их колен.
Марш начался на рассвете, как это принято на Горе, с первыми лучами солнца. А сейчас уже приближался закат. К тому же весь день нас донимал дождь и холод.
Я немного отошел от дороги. Здесь вода едва покрывала щиколотки.
Дождь снова начал усиливаться. По лесу ударил порыв ветра, прошумел в кронах, потревожил промокшие ветви, сорвал листья и стряхнул с них капли, водопадом обрушив их в и без того полные колеи дороги.
Я миновал другую вереницу девушек, привязанных к задку фургона. Этот караван мало чем отличался от всех остальных.
Волосы девушек, мокрые и растрепанные, липли к их лицам и плечам. Их тонкие туники промокли насквозь, не было ни одной, не отмеченной пятнами и полосами грязи. Ткань некоторых туник, разорванная ударами плети, открывала красные полосы на спинах рабынь. Даже не присматриваясь, можно было видеть ручейки воды на их шеях и плечах, заметить продолжение этих холодных тонких струй в других местах их тел, на руках, на испачканных бедрах и икрах. Их скудная, ничего не скрывающая одежда, так подходящая для рабынь, промокла насквозь и совершенно не согревала, скорее наоборот, вода, легко проникая сквозь легкую, пористую ткань, и сбегая вниз отбирала тепло у их тел. Некоторые из девушек пытались как можно плотнее сжимать ворот своих туник вокруг шеи, чтобы препятствовать попаданию воды под одежду. Другие, покачиваясь и спотыкаясь, отчаянно цеплялись обеими руками за жесткую, мокрую, стылую веревку, свисавшую с шеи, как будто она могла помочь им держать равновесие в движении, а может им просто нужно было хоть что-то, за что они могли бы уцепиться, даже если это была та веревка, которая крепила их, прямо или косвенно, к заднему борту фургона, та самая веревка, которая по-своему не оставляла у них сомнений в том, что они были женщинами и рабынями. В их глазах плескалось страдание и страх, их тела дрожали и тряслись. Неужели нельзя было прочитать на их лицах немую просьбу о милосердии? Они не смели сказать этого вслух из-за страха перед плетью, но их глаза, казалось, умоляли: «Пожалуйста, Господин, пожалуйста!». Разве нельзя было оказать им милосердие? Разве не подразумевалось, что они были женщинами и рабынями?
Я продолжал свой путь, задавая себе вопрос, скольким из них, в бытность свою свободными женщинами, случалось дразнить мужчин, обманывать или потешаться над ними. Такие развлечения, если они были, остались для них в прошлом. Они теперь были рабынями и собственностью мужчин.
Мужчины вели выпряженного из оглоблей тарлариона в сторону головы колонны, по-видимому, его сила потребовалась для вытаскивания какого-то фургона основательно застрявшего где-нибудь впереди.