— Да, — кивнул один из них, — они есть в лесу.
— Вы видели хоть одного? — осведомился я.
Отразив свет, даже такой слабый, как у фонаря, в темноте мембрана позади зрачка может внезапно вспыхнуть расплавленной медью. Такую же особенность имеют глаза пантер и ларлов.
— Нет, — покачал головой часовой.
— Если чувствуешь его запах, — заметил я, — значит, он стоит не на твоем следе.
Когда мех намокает, запах становится еще острее. Его можно было бы почувствовать ярдов за пятьдесят и даже больше.
— Понятно, — кивнул второй часовой.
Известно, что больше всего следует бояться того слина, о присутствии которого не знаешь.
— Не расслабляйтесь, парни, — предупредил я их.
— Да, Командующий, — ответили мужчины, и я продолжил свой путь
Я вспоминал, что запах слина мне случалось ловить и раньше, на тропе между основным лагерем и тренировочной площадкой. О бдительности, конечно, забывать не стоило, но в целом человек не относится к обычной добыче слина.
Из фургона после ужина, я взял с собой баклер, один край которого был отточен. Я совершал обход бивака, что называется по часовой стрелке, только с точки зрения земного хронометра, а не гореанского. Таким образом, щит, который я держал в левой руке, всегда был между мной и темнотой леса. Кроме того, я старался не задерживаться в свете фонарей. Я не думал, что в этих лесах есть люди, но наверняка этого не знал, тем более, Лорд Нисида уверил меня, что в лагере были шпионы. И это не считая того, что был как минимум один человек Серемидия. Кто-то же убил того товарища, который дал тарну наркотик и передал сообщение на тропе. Так что, не было ничего невозможного в том, что оперенный стальной болт мог лежать на направляющей, дожидаясь в темноте подходящего момента.
Я думал о тех мужчинах, с которыми познакомился в палатке Лорда Нисиды. Их было пятеро: Квинт, Теларион, Фабий, Ликорг и Тиртай. Кто из них мог быть шпионом, а кто ассасином?
Некоторые лидеры, не задумываясь, убили бы всех пятерых, и виновных, и невиновных, чтобы гарантировано устранить опасность. Лорд Нисида, однако, поступил иначе. Его побуждения в этом вопросе, как мне казалось, были, прежде всего, политическими. Шпион, в конце концов, ниточка к врагу.
А еще я думал о Серемидии и нашей странной беседе, произошедшей в ночном небе под моросящим дождем.
— Господин! — услышал я, негромкий жалобный голос, прилетевший из темноты справа от меня.
Я остановился.
— Пожалуйста, пожалуйста, Господин! — снова послышался тот же голос, как я теперь определил, шедший из-под фургона.
Гореанским мужчинам хорошо знаком этот тон. Они часто слышали его в голосах своих собственных рабынь.
— Пожалуйста, Господин, — повторила девушка, в голосе которой нетрудно было различить безошибочную мольбу страдающей от потребностей рабыни.
Она говорила тихо, почти неслышно, наполовину плача, небезосновательно опасаясь получить удар плетью.
— Ты можешь говорить, девка, — разрешил я.
Она немного выползла из-под фургона, ровно настолько, насколько позволяла веревка, привязанная к шее. Ее руки были связаны за спиной.
— Он возбудил меня и оставил беспомощной, — пожаловалась рабыня.
Это, конечно, жестоко, так поступать с рабыней.
— И что же Ты такого натворила, — поинтересовался я, — что заслужила такого наказания?
— Я ничего не сделала! — всхлипнула она. — Он сделал это из-за своей ненависти и ради развлечения. Я с Коса, а он из Ара! Поэтому он довел меня до этого состояния и бросил! Пощадите меня!
— Ты больше не с Коса, — заметил я. — Ты всего лишь рабыня.
— Да, Господин, — признала она, глотая слезы.
— Всего лишь рабыня, — повторил я.
— Да, Господин. Да, Господин! — заплакала девушка.
На Горе много враждующих государств, и зачастую ненависть укоренилась между ними глубоко и непоправимо. В конце концов, разве враги не угрожают городам друг друга, товарам, полям, ресурсам, стенам и Домашним Камням? В некоторых случаях вендетта и соперничество растянулись на многие поколения. Кроме того, войны на Горе ведутся не только ради приключений и развлечения, но также и ради выгоды. Можно разграбить торговые стоянки врага, захватить его шахты, собрать урожай на его полях. Войны могут вестись за пахотную землю, за рынки, за высоты, контролирующие торговые маршруты, за сами эти маршруты, за доступ к морю, за оливковые рощи и лесные деляны, за сады и виноградники, за драгоценные металлы и камни, за кайил, тарсков и верров, за все что угодно. Фактически, оплата воина — это добыча, которую он может взять. Также, не стоит забывать о женщинах врага, одном самых дорогих и желанных плодов войны. Они — ценные трофеи и могут принести хорошие деньги на рынке. Кроме того, их можно оставить себе. Одно из самых больших удовольствий гореанского воина состоит в том, чтобы владеть женщиной врага как рабыней. И часто, когда такая женщина оказывается в его власти, он может, преподавая ей ошейник, возможно по-дурацки, ассоциировать ее с ее городом, перекладывая на нее, в чем-то даже нелепо, все свое презрение и злость к ненавистному ему врагу. Не потому ли она, прикованная на ночь цепью в ее клетке, пытается бесплодно сорвать ошейник со своего горла? Но затем, утром, после ночных рыданий и сна урывками, ей приказывают снова выползать из клетки, голой, на четвереньках, в кандалах, чтобы еще раз повторились унижения и трудные, утомительные, кажущиеся бесконечными, унизительные работы, чтобы еще раз подвергнуться неуместной мести, настолько же бессмысленной, несоответствующей и неуместной теперь, когда она стала рабыней, насколько неуместным было бы издевательство над ни чем неповинным, беспомощным, привязанным верром. Впрочем, постепенно глумление рабовладельца над своей собственностью спадет, а затем и сходит на нет, поскольку он перестает видеть в ней представительницу, с его точки зрения, ненавистного врага, и приходит к пониманию того, что она более не гордая, великолепная свободная женщина врага, на которого может быть законно направлен его меч, но не более чем животное в ошейнике, причем, животное нежное и красивое, в его ошейнике и полностью в его власти, зависящее от него полностью, и такое, которое изо всех сил надеется, что им будут довольны. Она-то уже давно знает, что для нее Домашние Камни остались в прошлом, причем навсегда. Она в ошейнике. К тому же, у нее теперь есть то, чего она всегда желала, господин, и она надеется доставить ему удовольствие, гарантировать, что однажды, своей нежностью она заслужит его любовь. Как бывшая свободная женщина, конечно, она дает своему господину экстраординарное удовольствие, и, не менее экстраординарное удовольствие, психологическое и физическое, она получает от его доминирования, открывая желанные и удивительные радости, о которых она, будучи свободной женщиной только подозревала в пугающие, тайные моменты. Ей уже кажется, что она — влюбленная рабыня.