Были среди приносимых грузов и материалы необходимые в морской практике, древесина, смола, ворвань и так далее. В изобилии была принесена парусина. Иногда сильный ветер разрывает паруса, растрепывает их на нитки и даже срывает с рей. Видел я много бочек с маслом, но не столько для судовых фонарей, сколько для заполнения ими керамических сосудов с проволочными ручками, которых тоже были погружены сотни. Это были зажигательные бомбы, которые можно было сбрасывать со спины тарнов или запускать из катапульт. На море это было самое разрушительное оружие, что было доказано двадцать пятого Се-Кара. Возможно, оно также окажется эффективным против палаток и деревянных строений, но я подозревал, что польза его против пехоты окажется невысокой. Умело поставленная крыша щитов обычно достаточно надежно защищает пехоту от стрел и болтов даже выпущенных с тарнов, но атака тарновой кавалерии обычно координируется с наступлением своей пехоты. Понятно, что щит невозможно использовать одновременно для защиты и от ударов с воздуха, и от атаки по земле.
Затаскивали сотни камней для катапульт, а также «тяжелые стрелы», почти копья, которые могли быть отправлены в полет как поодиночке из баллист или спрингалов, так и сразу по несколько штук посредством резкого удара горизонтальной подпружиненной доски.
Видел я среди грузов и предметы роскоши, или, точнее, то, что с моей точки зрения, было предметами роскоши. По крайней мере, я заметил среди прочего, ценные меха, рулоны шелка, бочонки с вином и пагой, кастрюли с драгоценностями, браслетами, анклетами, ожерельями и так далее. Одна девушка несла на голове, придерживая обеими руками, кипы того, что я принял за прозрачные танцевальные шелка. Можно было не сомневаться, что позже рабыни воспользуются этим, чтобы нарядившись в них спешить к каютам удовольствий, предусмотренным на судне. Мужчины, собираясь в местах, которые можно было бы назвать судовыми пага-тавернами, могли бы выбирать среди них ту, которая больше понравится.
Девушки паги или пага-рабыни, являются хорошо знакомым гореанским свободным мужчинам видом невольниц. В действительности, многие кейджеры, оказавшиеся у частных владельцем, начинали свою неволю, сразу с прилавка попав в таверну, ничем не отличаясь от других рабынь, послушных плетям и цепям алькова, чье использование включено в цену того напитка, который она приносит к столу, конечно, если клиент пожелает. И аналогично, многие мужчины нашли свих личных рабынь в столь маловероятном месте, поначалу совершенно не подозревая, что эта красотка в ошейнике, одна из многих, стоящая перед ним на коленях склонив голову и подавая ему пагу, может так или иначе стать особенной лично для него. Праздно, возможно, как нечто само собой разумеющееся, как могли бы приказать любой другой, ее отправляют в альков. Но в алькове, распятая в цепях, она покажется ему интересной, удивительной, отличающейся от многих других. Он проверит ее тело и обнаружит к своему восторгу, что ее реакция на его прикосновение окажется экстраординарной и жалобной. А с какой надеждой она смотрит на него и прижимается губами к его плети. Возможно, он увидит нечто совершенно особенное в ее отзывчивости. Не исключено, что он даже испугается, что она может оказаться слишком интересной для него, и, побыстрее закончив с нею, отталкивает ее от себя, оставляя позади, в слезах и цепях, неспособную последовать за ним. Но для него окажется трудно забыть о ней, о ее пораженных глазах и выгибающемся теле. Его преследуют вспоминания о тихом шелесте ее шелка, когда она вставала на колени у его стола, и как струилась на ее теле эта прозрачная насмешка над одеждой, когда она покорно шла впереди него к алькову. Ему не забыть альков, как извивалась она, вцепившись в цепи над браслетами, сомкнувшимися на ее запястьях, как тянулась она к нему всем телом, умоляя его о большем, а позже, в диком звоне колокольчиков на лодыжке, потеряв себя в его власти, дико пиналась и дергалась. Он заглядывает в таверну снова, и снова находит, что она торопится встать перед ним на колени и принять его заказ. Когда он набирается смелости и вновь посылает ее в альков, не исключено, подтверждая все то, чего он больше всего боялся, что она для него не просто одна из рабынь, но нечто сильно отличающееся, и что они, возможно, подобраны друг для друга по своей природе, он как господин, а она как рабыня. И, в конечном итоге, он покупает ее. Она стоит ему больше, чем он хотел бы признать перед своими товарищами, но он примирится с этим фактом, получив многократную компенсацию от ее прелестей. И это не так страшно, как он узнает позже, иметь у своих ног ту, которая готова умереть ради него, любящую рабыню, ту, которая с первого его прикосновения узнала в нем своего долгожданного любимого господина. Вот так, таинственными путями природы совершается этот союз. Конечно, необходимо быть особенно строгим с любимой и любящей рабыней, вплоть до самой суровой дисциплины, не смущаясь отправлять ее под плеть за минимальную слабость или малейшее вызванное ею неудовольствие, но у нее нет никакого другого пути, поскольку он — ее рабовладелец.